Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

символизировали тревоги и метания революционного времени. Она, дочь кочегара и фабричной работницы, получила хорошее образование, поскольку после гибели отца воспитывалась в аристократической семье. Один из первых отзывов о наиболее известном из перечисленных скульптурных портретов Татьяны Яковлевны, «Нике», гласил, что его автору удалось передать «неизреченную красоту русской души», а скульптор, соглашаясь с такой оценкой, добавлял: «Мне хотелось передать в этой действительно типичном русском человеке ту радость победы, которая манила и казалась такой близкой»[154].

Он рассказывал о той памятной поре своей жизни, связанной с поездкой в родные места:

«Получаю расчет и в раннюю пору весны отправляюсь на родину вместе со своей невестой – Татьяной Коняевой.

Март уже разбил оковы зимы. Земля начинает обнажаться. К нам в леса и поля Смоленщины возвращались перелетные птицы. Грачи, завидя приближающуюся повозку, перелетали с унавоженной за зиму дороги на широкие темные проталины. Остро пахло землей, талым снегом.

Возница рассказывал:

– Взбунтовался народ. Поместья жгут. Землю делить собираются. А третьего дня в Косках экспроприировали почтовую тройку.

Я подивился: заграничное, трудное для произношения, мудреное слово “экспроприация” прилетело из мятежной Москвы на Рославльский большак и, поди ты, уж в ходу.

Приехав на родину, я попал, как говорится, из огня да в полымя. В селах действовали крестьянские комитеты. Деревня сочувствовала восстанию рабочих. Повсюду шли бунты. По селам и деревням Смоленщины свирепствовали карательные отряды. Рославльская тюрьма была переполнена арестованными крестьянами.

Деловитый, обычно весь погруженный в хозяйственные расчеты дядя Андрей сам на себя не похож. Только-только поздоровавшись со мной и наскоро познакомившись с Таней, он заговорил “о политике”:

– Времена наступили новые. Дело клонится к тому, что нам удастся освободиться от всяких властей. И от помещиков, и от урядников.

Агитация проходила в кузне. Я это увидел, отправившись с дядькой Андреем ковать лошадей. В кузнице собралось множество народу. Каждый рассказывал что знал. И меня попросили рассказать о московских событиях. Слушали, затаив дыхание. Только изредка кузнец подходил к мехам и легкими бесшумными качками поддерживал огонь в горне.

Таня, которая в первый же день подружилась с деревенскими девчатами и пользовалась у них большим авторитетом, на посиделках со многими яркими подробностями описывала баррикадные бои в Москве. От нее мои родичи узнали, что я был начальником дружины, действовавшей на Арбате. Кстати, мои родные хорошо приняли Таню. Правда, дядька Андрей при первой же возможности, как только мы оказались с глазу на глаз, сказал:

– Молода очень…

Но, видя, что я закипаю от такой его критики, добавил:

– Молода! Ну что ж. Это с годами пройдет.

В Караковичах сыграли свадьбу»[155].

«Я недолго задержался на этот раз в Караковичах. Хотелось все самому видеть, и я объезжал знакомые места.

Так добрался до Спас-Демьянска Калужской губернии и здесь неожиданно встретился с Иваном Чуркиным.

После подавления восстания он подался из Москвы в деревню, чтобы и здесь продолжать борьбу; собирал вокруг себя народ, в Спас-Демьянске организовал демонстрацию. Это было при мне. Стражники открыли огонь. Несколько человек крестьян были убиты. К их трупам запрещали подходить, так как ждали прибытия следственной комиссии. Прибежали жены убитых. Никогда не забыть мне их страшный плач. А Иван Чуркин готовился убить урядника.

Мне передавали потом, что Чуркин отомстил уряднику. Но я так и не знаю, как сложилась дальше судьба этого человека, в котором так силен был непокорный дух Самсона»[156].

Наконец молодой скульптор с женой вернулись в столицу. В неспокойной обстановке нарастающих революционных волнений проходили его дальнейшая жизнь и творческая работа после возвращения. Однако не только революционная тематика захватывала Сергея Конёнкова, интересовали его и образы мира, и отражения многообразных стилистических влияний. Этот период был полон тревог для него, стал нелегким началом самостоятельного творческого пути. Академические годы, противоречивые, мятущиеся, напоминали о себе, ибо завершились уничтожением дипломной скульптуры Сергей Тимофеевича.

Его выстраданный монументальный образ «Самсон, разрывающий узы» в тревожное время все нарастающих протестов, когда до первой русской революции оставалось три года, был воспринят как символ мятежных настроений. Сам автор статуи, сочувствующий революционным бурям, говорил, что она воплощает освобождение народа от оков, и потому неудивительно, что по распоряжению чиновников Академии художеств в августе 1902 года «Самсон» был уничтожен. На фоне новых и новых революционных выступлений это решение также воспринималось как символ противоречий эпохи начала ХХ века. Обломки гигантской скульптуры под неспешно-серым дождем, обычным для Петербурга, вынесли на набережную Невы и сложили бесформенной грудой перед центральным порталом академии художеств у древних египетских сфинксов, привезенных из Фив и по сей день, как и в XIX веке, фланкирующих главный вход в величественный «храм искусств». Как вспоминал Петр Кончаловский, «по лицам сфинксов катились слезы дождя». От уничтоженного колосса остались лишь фотографии, хранение которых грозило студентам отчислением из Академии. Ныне один из таких фотоснимков экспонируется в Мемориальном музее «Творческая мастерская С. Т Конёнкова» на Тверской улице в Москве.

Критик Т. Ардов, высоко оценивая дипломную работу «Самсон, разрывающий узы» и явно сочувствуя ее автору, рассказывал:

«В 1902 году Совет Академии постановил дать звание художника скульптору С. Т. Конёнкову за выставленную на весенней выставке статую “Самсон”. В течение двух лет где-то в недрах огромного здания на Васильевском острове росло это огромное и странное чудовище, росло удивительное глиняное существо, которому суждено было получить название воплощенной насмешки над Академией.

Это и в самом деле была живая насмешка, отрицание всей академической схоластики. Подавляющая, колоссальная фигура, вдвое выше человеческого роста, словно истукан Рамзесова храма, с мускулатурой атлета, поддерживающего землю. Связанный Самсон, напрягший все свои нечеловеческие мышцы в безумном порыве к свободе, – словно образ народа, потрясающего свои цепи…»[157]

Сам автор «революционной» статуи рассказывал, что узнал о ее судьбе, когда владелец кафе и булочной Филиппов предложил установить эту монументальную скульптуру в своем заведении:

«В 1905 году я получил из Академии художеств письмо, в котором сообщалось примерно следующее: “Милостивый государь! Совет Академии, снесясь с Выставочным комитетом, имеет честь сообщить Вам, что за неимением в делах Академии адреса собственника статуя Ваша 'Самсон' уничтожена”.

Только потом я узнал подробности расправы над моим произведением. “Самсона” пронесли мимо древних сфинксов. Дворники, вооруженные молотками, разбили голову, а затем принялись по частям долбить тело великана. Все это происходило на глазах и под руководством маститых чиновников Академии.

Остатки разбитого “Самсона” отвезли на свалку.

Больше двух лет напряженного труда отдал я созданию этой статуи, вложил в нее весь пыл своей души, и от всего этого осталась только одна небольшая, нечеткая фотография и необоримое желание при первой же возможности вновь вернуться к излюбленному образу.

Следует отметить,