Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

«Дорогой Василий Дмитриевич.

<..>

В соборе работа идет – купол в орнаментах кончен, “Христос” подмалёван – перешел в алтарь и начал уже углем “Богородицу”[136], да принужден был немного приостановиться – нед[ели] на две – немного руку повредил по неосторожности»[137].

Они оба, Конёнков и Васнецов, были всецело преданны искусству, предельно увлечены своей работой, что давало им силы преодолевать и травмы, и всевозможные испытания, а их на пути свободно мыслящих творческих людей встает, как правило, немало. Они были знакомы. Известно, что Сергей Конёнков, будучи студентом МУЖВЗ, встречал Виктора Васнецова в доме Кончаловских. Сюда нередко приходили Суриков, Репин и другие выдающиеся отечественные живописцы. Конёнков, тогда начинающий скульптор, понимая масштаб их личности, почитая их творчество, тогда еще не мог позволить себе общаться с ними на равных. Со вниманием слушая диалоги Виктора Михайловича с хозяевами и другими художниками, он все же критически относился ко многому, в том числе не во всем соглашался и с Васнецовым, стоящим на монархических православных позициях.

Сергей Конёнков вылепил «Самсона» в срок, научившись работать левой рукой, без ущерба для качества статуи. «Нужно ли говорить, что должен был почувствовать при этом художник. Потерять правую руку в самый разгар решающей работы, потерять ее на самом пороге начинающейся художественной жизни. Не значит ли это поставить над всею жизнью крест? Вне себя бросился художник к своему приятелю доктору Исаченко в Марфо-Мариинскую Общину. Доктор осмотрел руку, исследовал ее рентгеновскими лучами и определил опасный перелом обеих костей предплечия у самого запястно-лучевого сочленения, но успокоил Конёнкова, что месяца через два рука будет исправлена; надо только немедленно ее в гипс. Но хорошо говорить о двух месяцах, когда через два месяца конкурс и статуя должна быть к конкурсу готова. Однако Конёнков не упал духом, снова принялся за работу, да так и окончил в полтора месяца всю статую левою рукою.

Само собою разумеется, что, узнав о постигшем Конёнкова несчастии, к нему в мастерскую поспешил Беклемишев, но Конёнков по-прежнему его в мастерскую не пустил да и вообще никому из профессоров новой своей работы не показывал, и, только уже оконченную в малом зале Академии, говорит Конёнков, увидел наконец ее Репин»[138].

Годы спустя скульптор-бунтарь так рассказывал о произошедшем:

«Во время работы над “Самсоном” со мной случилось несчастье. Так как статуя была высотой больше 4 метров, я обставил ее лесами. Однажды оступился и, упав с лесов, повредил правую руку.

Доктор осмотрел руку и успокоил: “Месяца за два рука заживет”. Но такое утешение не обрадовало. Ведь меня подгоняли сроки конкурса.

Беклемишев отказался продлить срок…

Нельзя работать правой рукой – буду лепить левой, – решил я и снова взялся за работу.

Закончил статую за несколько дней до срока.

И. Репин был одним из первых, кому я показал своего связанного титана.

– Какая силища, какая мощь! – воскликнул Илья Ефимович».

Такой отзыв, вопреки всем контрастным мнениям, был особенно дорог и важен Сергею Конёнкову, вновь наполнил молодого скульптора уверенностью в свои силы, а его ранимую, трепетную душу – тем спокойствием, которое необходимо для успешного творчества. Мнение Репина разделял свободомыслящий талантливый пейзажист и преподаватель академии, во многом смелый экспериментатор, новатор в своем искусстве – Архип Иванович Куинджи.

Однако в целом статую Самсона в академии сопровождали предельно противоречивые отзывы. Уже само решение Конёнкова создать такой по звучанию образ, независимость его нрава и резкость высказываний, весьма необычный процесс работы – затворничество в мастерской и нежелание слушать чьи-либо советы – в тревожные предреволюционные годы было воспринято крайне резко Беклемишевым, руководством академии, комиссией педагогов, принимавших его диплом.

«Беклемишев тоже увидал статую, но, конечно, остался ею недоволен.

– Вы мне не верите? – сказал он. – Покажите статую Куинджи; но Конёнков отказался кому-либо показывать.

Недовольство Беклемишева было понятно. Действительно, академичного в статуе было немного. Выполнена она была с подчеркнутым перенапряжением всей мускулатуры и с сознательным ее преувеличением. Это был выраженный в скульптурной форме порыв, Академия же требовала прежде всего натурализма, копировки натуры, и, само собою разумеется, что статуя на конкурсе торжественно провалилась. Заграничной командировки Конёнкову не дали и даже звание присудили с грехом пополам, большинством только одного голоса. Обычная страничка из жизни Академии недавнего прошлого.

Статую даже не потрудились сохранить»[139].

Сам автор трактовал происходившие события так:

«Профессора встретили мою статую “в штыки”. Ее называли “насмешкой над Академией”, а меня – “беспокойным москвичом”. Некоторые даже поговаривали о том, что “Академия пригрела на своей груди змею”.

Академистов смущало, что я нарушил обычные пропорции. Они “вершками” измеряли мою работу, не вникая в ее смысл. Конечно, я тогда знал уже анатомию, и в тех случаях, когда “нарушал” ее, делал это сознательно, во имя своего права на художественную гиперболу.

Как ни могуч был мой натурщик, но разве мог он обладать такими нечеловеческими мышцами, которые в неистовом своем порыве напряг легендарный Самсон, великан, жаждавший свободы. Он был задуман мной как протест, как воплощение пафоса гигантской силы. Созданному мной исполину органически чужда была фотографическая приглаженность, слащавость и парикмахерская прическа.

Вокруг моей работы разгорелись ожесточенные споры. Два дня продолжалось заседание художественного совета, и только вмешательство профессора А. Куинджи и яростная защита И. Репина определили решение совета в мою пользу большинством в один голос.

Но на моей стороне были те, кто не имел “права голоса”. Студенты открыто одобряли “Самсона”. Они отыскали еще более могучего человека, чем мой Василий. Он обладал невероятной силой. Все его мышцы были “гиперболичны” в натуре. Молодые живописцы и рисовальщики сделали из него живую статую, обвязав канатом. И тогда титанический человек, разрывающий узы, появился на многих и многих листах.

Это тоже был своеобразный протест. Таким образом студенты “проголосовали” за моего “Самсона”.

Мне дали звание свободного художника, но ни о какой заграничной командировке не могло быть и речи.

Закончив Академию, я оставил Петербург.

А. Куинджи хотел отправить меня за границу на личные свои средства. И другие предлагали мне свое покровительство. Но, боясь бремени зависимости, я наотрез отказался от этих предложений»[140].

Исключительно новаторской в академических стенах оказалась трактовка Конёнкова его скульптуры-вызова. Он показал Самсона скорбным и мятущимся колоссом: гиперболизация мышц, утрировка пропорций, бурная динамика создавали такое восприятие, что не могло быть принято консервативно настроенными членами академической комиссии. Во время защиты разгорелся скандал, его работу многие восприняли как намеренный вызов академии, как надругательство над всей академической системой преподавания. Комиссией было решено исключить Сергея Конёнкова из «храма трех знатнейших искусств». За него боролись Илья Репин и Архип Куинджи, чье