Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

материализм многим обязан «воинствующей» классической социальной мысли. Хотя большинство современных социологов войн и насилия, такие как Майкл Манн, Рэндалл Коллинз, Чарльз Тилли, Энтони Гидденс, Джон А. Холл и Джанфранко Погги, редко, если вообще когда-либо, ссылаются на классических милитаристов как на своих предшественников, можно обнаружить непрерывную интеллектуальную преемственность между этими двумя исследовательскими традициями. Более того, именно эта преемственность «воинствующей» классической социальной мысли способствовала синергетической креативности, которая характеризует организационный материализм. Однако наличие такого классического наследия обычно игнорируется. Вместо этого, если и делается какая-либо ссылка на интеллектуальных предшественников, то почти всегда на Макса Вебера как отца-основателя сравнительно-исторического метода и создателя макроуровневой социальной теории, которая выходит за рамки узкого экономизма и культурализма и, таким образом, помещает принуждение в центр своего внимания.

В этом контексте почти все современные организационные материалисты поддерживают веберовские определения власти и государства, которые подчеркивают принудительную природу этих социальных образований. Однако Вебер, хотя и акцентировал насильственный характер властных отношений и описывал государство в терминах монополии на физическую силу, но не предложил полноценной социологической теории ни для государственного или коллективного насилия, ни для войны. Он разработал весьма влиятельную типологию стратификации власти, которая лежит в основе некоторых современных теорий; тем не менее, как уже отмечалось (см. главу 1), существующих аналитических материалов явно недостаточно для создания теории коллективного насилия, войн и государства в том виде, в каком на нее ссылаются ведущие теоретики организационного материализма.

Акцент Вебера на роли насилия был отчасти отражением его времени: Вебер разделял esprit de corps немецкого академического сообщества, которое находилось под сильным влиянием милитаристской мысли. В некотором смысле Вебер обеспечил морально приемлемое лицо «воинствующей» традиции: распространил на нее свой безупречный интеллектуальный кредит доверия, благодаря чему ключевые аргументы «воинствующей» традиции были сохранены и возрождены в современном контексте, причем практически без видимых последствий. Как следствие, в наше время представляется гораздо более безопасным и морально ответственным быть интеллектуальным потомком Вебера, чем Трейчке или других отвергаемых «социал-дарвинистов». Однако именно акцент Трейчке, Гумпловича, Рюстова, Оппенгеймера, Хинтце и Шмитта на военном происхождении государства, на автономности и неограниченности государственной власти, их понимание решающей роли войн в исторических трансформациях и конфликтной природы человеческой социальности лежат в основе современного организационного материализма.

Несмотря на свои ницшеанские рассуждения о величии государственного престижа, Вебер (1968: 910–11) в значительной степени игнорирует более широкий геополитический контекст, в котором возникают и существуют государства. Хотя он определяет государственную власть в терминах территориальности и монополии на насилие, он не исследует экзогенный контекст их возникновения. Однако современное государство не появляется и не функционирует в геополитическом вакууме, и само его существование основано на взаимном признании со стороны других подобных государств. Именно в соответствии с таким воззрением – свойственным, скорее, Трейчке и Гумпловичу, а не Веберу – и развивается современный организационный материализм. Таким образом, если внимательно изучить аргументы, предлагаемые последователями этой традиции, то можно заметить их прямую связь с классической традицией «воинствующей» социальной мысли.

Чарльз Тилли (1975, 1985, 1992b) всю свою жизнь посвятил объяснению взаимосвязи между зарождением и расширением государственной власти, с одной стороны, и масштабным применением насилия – с другой. Хотя он определяет власть в реляционных терминах, настаивая, что она базируется на «непрерывных согласованиях», его основное внимание сосредоточено на конфликтном и асимметричном аспекте властных взаимосвязей: «Власть – это аналитический итог транзакций между людьми и социальными объектами: мы можем обоснованно утверждать, что X имеет власть над Y, если в ходе взаимодействия между ними: 1) незначительное действие со стороны X обычно вызывает сильный отклик со стороны Y, и 2) их взаимодействие приносит непропорционально большую пользу Х» (Tilly, 1999: 344).

Если говорить более конкретно, то в центре его внимания находится то, что он считает доминирующей формой власти в современности – власть национального государства. Хотя на протяжении всей истории человечества огромная власть довольно часто концентрировалась в руках отдельных деспотов, тиранов и императоров, именно наступление современности впервые обеспечило структурные и организационные возможности не только для концентрации, но и для монополизации принудительной власти, реализуемой через институты национального государства. Чтобы объяснить постепенное возникновение и, в конечном счете, доминирование этой формы власти, Тилли прослеживает ее исторические истоки в Европе XVII века, когда огромные расходы европейских монархов на длительные военные кампании привели к быстрой централизации, территориализации и бюрократизации правления. Другими словами, явно вторя Гумпловичу, Ратценхоферу, Оппенгеймеру и Хинтце, Тилли (Tilly, 1985: 170–2) утверждает, что «государства создает война», или, более точно, что «ведение войн, добыча и накопление капитала в своем взаимодействии формировали европейское государственное устройство». Как это делали до него Трейчке и Моска, Тилли (Tilly, 1992b: 1) рассматривает государства прежде всего как «организации, занимающиеся принуждением», которые обладают абсолютной властью над определенной территорией. В ранней современности война оказалась наиболее эффективным механизмом социального контроля, расширения государства, накопления капитала и ресурсов. Как следствие, современность стала свидетелем распространения массового насилия, поскольку войны становились все более интенсивными и жестокими, а XX век с его 250 войнами, в которых погибло более 100 миллионов человек, безусловно, стал самым кровавым во всемирной истории (Tilly, 2003: 55).

Следуя по стопам Ратценхофера, Трейчке и Хинтце, Тилли рассматривает ведение войны как важнейшую государственную деятельность, благодаря которой государственная власть обретает беспрецедентную автономию и внешнюю геополитическую силу, одновременно умиротворяя свою внутреннюю сферу. Монополия на легитимное применение насилия на определенной территории возникает как прямой результат интенсификации межгосударственных войн. Здесь прослеживается явная связь с идеями Ратценхофера и Рюстова, поскольку они тоже подчеркивали тот факт, что централизованная и территориальная природа современного государства во многом обязана первородному «греху», заключающемуся в ведении войн и применении насилия. Во многих отношениях концепция Тилли (Tilly, 1985), согласно которой действия государства в конечном итоге приводят к возникновению внутреннего умиротворения, напоминает проводимое Ратценхофером различие между «государством-завоевателем» и «государством культуры», а также закон культурной пирамиды Рюстова, который связывает зарождение и развитие цивилизации с военным господством. Следовательно, когда Тилли (Tilly, 1992a: 191) утверждает, что «сегодняшней мирной социал-демократией мы обязаны вчерашнему хищническому военному государству», он просто повторяет ключевые идеи мыслителей австро-американской парадигмы групповой борьбы и немецкого социологического либертарианства.

Более того, различие между другом и врагом, о котором говорил Шмитт, в полной мере проявляется только в контексте современного государственного строительства, когда вражда вытесняется за пределы национального государства, а частное насилие в значительной степени искореняется с помощью жестких полицейских мер и социальной делегитимизации. Война и подготовка к войне – мощные генераторы драматических социальных преобразований, результатом которых является развитие как разветвленного государственного аппарата, так и активного гражданского общества. Благодаря