Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

До вечера Громобоев лежал и смотрел в небо, и я лежал и смотрел в небо. И мы поврозь смотрели на облака, в которых видели что хотели.

До темноты Громобоев лежал и смотрел в землю, и я лежал и смотрел в землю. Он смотрел на муравьев, которые тащили гусеницу, и я делал то же самое. И муравьи тянули гусеницу все врозь и куда попало, и процессия двигалась еле-еле.

Потом он встал и в темноте пошел от лесного пруда по шоссе Энтузиастов в Москву, и я за ним – метрах в пятидесяти и по другой стороне.

Городская ночь у приемыша, у сыночка моего.

Я шел за ним по пятам и увидел, как он наконец догнал женщину.

Я думал, наконец проснулось в нем и себя ищет. Себя искать – это другого искать. Иначе как себя найдешь? И тут, смотрю, он ее под руку взял и говорит: «Я вас провожу… Дайте я вас провожу». – «Да ты же мальчик совсем, – она говорит. – Рано ты эти дела начинаешь». Тут они на свет вышли, и она его разглядывает. «Да нет, – говорит он. – Я вас только провожу. Мне надо, – говорит, – мне кого-нибудь проводить надо». – «Чудной ты, – говорит, – какой-то… Может, ты больной, а я с тобой иду? А может быть, ты убийца?» Тут он засмеялся и говорит: «Вы же сами видите, что нет…» – «А ты целовался уже?» – спрашивает она. «Один раз, – говорит он. – Не понравилось». Она посмотрела на него искоса: «А я знаю, почему не понравилось. Тебе показалось, что во рту как будто чернила». Он очень удивился: «Откуда вы знаете?» – «У меня у самой так было первый раз». Он говорит: «А я думал, что так только у меня… Значит, вы теперь меня не боитесь?» – «Нет, – говорит она. – Я теперь за себя боюсь. Ты какой-то не такой». А он отвечает ей: «Такой… просто, – говорит, – я такой. И все. Идемте, мне вас проводить надо». – «Я понимаю, – она говорит. – Это я понимаю».

Я видел, как зарождается жизнь. Потому что жизнь зарождается ночью. Утром она только просыпается, день омрачен бесплодием суеты, а вечер – печалью узнавания. И только ночью, когда тем, кто спит, кажется, что все спят, только ночью зарождается жизнь.

«Мне надо вас проводить, – сказал он. – Вы кто?» – «Я работаю на складе», – ответила она. «Все мы работаем на складе», – сказал он. «Если ты думаешь, что я тебя пущу в постель к себе, ты ошибаешься», – говорит она. «Нет, – говорит он, – мне не надо. Я люблю другую». – «Тогда не надо меня провожать, если я не любимая». – «А кто будет провожать нелюбимых?» – спросил он. «Ну-ну», – сказала она.

А под мостом кипели тощие электрички, но их не было видно и даже было не слышно из-за гула в ушах.

Первый час ночи. Кто будет провожать нелюбимых? Наступило первое сентября. Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно. Через несколько часов этого проклятого сентября в Европе началась вторая мировая война.

Тысяча девятьсот тридцать девятый год.

Глава четвертая

Состоится защита

И горы, ужасные в наших глазах громады, могут ли от перемен быть свободны.

Ломоносов

21

…Тут Финская кампания кончилась.

Вернулся мой сын Серега, ледяным ветром помороженный, снайпером-кукушкой простреленный, миной контуженный, и начал пить.

Попил, попил – перестал. Снова стал на тренировки ходить на стадион «Сталинец», но жить в семье не хочет. Клавдия его донимает: и такой ты, и сякой, и что тебе дома не сидится, дело мужа семью снабжать продуктами питания и три раза в неделю жену любить, или даже чаще.

А он смотрит на нее, кобылу сытую, сына держит за белую макушку и говорит:

– Тоска мне от тебя, Клавдия. Хоть бы в артистки пошла, что ли.

А она – сыну:

– Гена! Гена! Видишь, как твой папа с твоей мамой обращается?!. Вернулся, ни чинов, ни должности… Как был серый токарь, так токарь и есть… и остался ни при чем… Чему у тебя сын научится?.. Как пальцем не шевелить, чтоб в люди выйти?.. И разговор у тебя отсталый – учти… Сейчас не то что «папанька-маманька», сейчас и «отец» с «матерью» не в моде, сейчас в моде «папа» и «мама». Учти – сейчас и «пыс-пыс» не говорят, а «пи-пи»…

– Ну пи-пи, – говорит Серега, – так пи-пи… А скажи, Клавдия, знаешь кто такой Окба?

– Не начинай, не начинай… Опять хулиганничаешь?

– Окба, Клавдия, был арабский полководец. Завоевал всю Африку, влез с конем в Атлантический океан, саблю вон и говорит: «Господи! Ты сам видишь – дальше пути нет! Я сделал все, что мог…»

– Если ты, зараза, еще раз схулиганничаешь… – говорит Клавдия. – Учти… Начитался, зотовское отродье, гулеван… Хоть бы пил, что ли…

– Нет, – говорит Серега. – С этим все.

А росла этажом выше девочка-соседка. Шестнадцати лет, звать Валентина, озорная, хорошенькая, прямо клоун какой-то. Отца нет, мать в типографии работает, в «Вечерней Москве».

И наладилась эта Валентина Сереге на этаже попадаться. Как он к Зотовым идет, так она сверху спускается, якобы за хлебом.

Ну, то-се, стала в дом заглядывать.

– Тетя Таня, я в булочную. Если «жаворонки» с изюмом будут или другая сдоба, вам взять?

– Возьми.

– А если сушки?

– Можно сушки.

– А если с маком?

– И с маком хорошо.

Так и прижилась.

Однажды пришел Серега с ночной и заснул на диване, а эта Валентина тут как тут. Таня посуду моет, а Валентина эта тряпкой мебель наяривает и все мимо дивана – шасть-шасть. Тут звонок, Клавдия пришла и с порога блажит:

– У вас?

– А где же еще?

– Напился, стервец?

– Кто?

– Серега!

– Он не стервец, – говорит Валентина и тряпку к груди прижимает.

– А это кто такая? – спрашивает Клавдия.

– Соседка, – говорит Валентина.

– Соседка? Ну и ступай по соседству.

– Клавдия, уймись, – говорит дед. – Уймись!

– Дедушка, я вас не затрагиваю.

– А ты попробуй затронь, – говорит Зотов Петр Алексеевич.

– Не стервец? – уточняет Клавдия. – А кто же он?

– Герой… – отвечает Валентина.

– Если эта… еще раз меня оскорбит… – говорит Клавдия.

– А что будет? – спрашивает Зотов.

– Нет… видно, правды здесь не добьешься, – говорит Клавдия. – Надо в профком идти… или выше.

– Лучше выше, – говорит дед. – Выше надежней. Прямо к Михаилу-архангелу: «Так и так, Михаил, у меня задница – как у твоей кобылы, а муж не трепещет, – накажи его, архангел Михаил, как того змея!»

Клавдия ушла. Посуда перестала звенеть. Серега глаза открыл и говорит из оперетты «Свадьба в Малиновке»:

– Дед, що я в тебя такой влюбленный?

– Какой я тебе дед? Я тебе прадед.

А Валентина на Серегу из угла во все глаза глядит – сидит с тряпкой в обнимку.

– А это что за