Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

– Я думаю, учеба должна начинаться с нее, – задумчиво заявил Витька.

Тогда в школу вызвали Зотова.

– Ваш сын за нее заступается… Эта девочка своим поведением кого хочешь с ума сведет.

– Уже свела, – говорит Зотов.

– Понимаете… Она не как все.

– А может, все не как она?

– Так не бывает… Не может весь полк идти не в ногу, а один господин поручик в ногу. Логично?

– Логично, – говорю. – Ежели полк по дороге идет. Но по мосту в ногу не ходят. Мост обвалится. Любой ротный знает. И по грибы в ногу не ходят, и гуськом тоже.

– Что же, мы должны под ее дудку плясать, так, по-вашему?

– Нет, – говорю. – Это она не хочет под вашу дудку плясать.

Конфликт на принцип пошел.

– И вы не как все, – говорю. – Все не как все. Потому человечество и развивается.

– Зачем они на нее накинулись? – спросил Витька. – Все скопом… Учителя – нет, а учительницы – все скопом.

– Для удобства процесса обучения.

– Жуть, – сказал он.

– Не дрейфь, парень… Это все во имя логики… Но в ней зерно страшной ошибки, которая не становится роковой, потому что в решающий момент на логику плюют, – сказал Зотов ему, как самому себе. – Витька, формальная логика годится для неживого. А живое лишь соглашается ее проверить. Но потом оно расстается с ней и начинается живое поведение.

– Вот! – сказал он.

– Непонятно.

– Что-то родилось, – сказал юный Громобоев. – Ну я пошел…

А кличка Минога прилипла к Евдокии, которая не поймешь, когда вверх вывинтилась.

Ну такая стала прелестная, строптивая – глаз не оторвать. Когда она в Измайлове на Оленьем пруду плескалась, мальчишки пластами в траве лежали – подбородками в кулаки – и глядели.

А однажды Витька Громобоев опустился к воде и стал тритонов в банку ловить. Она обернулась, он тритонов в пруд выплеснул.

– Чего тебе?

– Сиринга, – сказал он.

А она саженками через пруд на тот берег.

Он – кругом по берегу. Добежал – там нет никого. Скрылась, как не было. Ждал он ее, ждал. Вернулся назад – а и одежды ее нету.

Стал он в свою банку свистеть: бу-у… бу-у… Потом банку в кусты закинул и срезал бузинную веточку.

К ночи, когда Зотов уже засыпать начал, вернулся с дудочкой в четыре дыры. По-нашему – жалейка, по-бессарабски – флуэр.

А наутро дворникова вдова с дочкой и племянницей к родне уехали в Серпухов.

Хотел было он за ней, да бабушка не пустила.

– Школу надо кончить, голубчик.

– Какую школу?.. Какую школу? – спросил он, прикрыв пустые от скорби глаза. – Этой школе тысячи лет…

– Я тебя не пойму, голубчик, – сказала бабушка. – Не напускай на меня тоску, ладно? А то ведь не выдержу.

– Ладно… – сказал он и стал делать най из бузины.

Най – это дудка такая бессарабская, вроде губной гармошки или футбольного свистка, из многих свистков сложена.

А полюбил Витька, оказывается, навеки.

19

Такая полоса.

Немой зотовский в землю смотрит. И ни о чем не говорит, поскольку он немой. Забрел к нему Анкаголик, что-то сказал, и они ушли из дому, да через сутки вернулся немой Афанасий с девочкой на руках, на вид лет восьми. Хорошо одетая и бледненькая. Волосы каштановые, шелковистые, прямые, недлинные. В коридоре на пол поставил и руку ей на голову положил. Даже не так было. Пришел откуда-то с ребенком на руках, опустил на пол и ввел в комнату. А уж потом на голову ей руку положил, и она не стряхнула, а только смотрит. «Мы на них смотрим, они на нас. Что сказать, не знаем, а у всех одна догадка – ясное дело, что темное дело. Никто не знает, как быть, кроме немого Афанасия с бешеным взглядом да бабушки нашей тишайшей».

– За стол, за стол. Еда стынет, – сказала бабушка. – Сейчас супчику поедим. Перловый, с говядинкой. Тебя как зовут?

– Оля.

Никто Немого ни о чем не спрашивал, потому что он немой. Так и осталась Олечка у Зотовых – тихая девочка, неразговорчивая. Бумаги все при ней. Немой повел ее сперва к Соколову, начальнику всей благушинской милиции. Чудесный мужик Соколов, фигурой медведь и лысый. Как они там разговаривали и куда он звонил – а это точно, и все об этом знали, а тогда мало кто звонил, – но только после Соколова Зотовых тоже никто ни о чем не спрашивал, а осенью Олечке в школу идти вместе с Генкой, сыном Сереги и Клавдии.

Девочка тихая, незнаемая. Немой на нее пылинки не дает упасть, а кто подойдет к ней, Немой глаза на него подымет, и тот уходит. Приволок однажды лист фанеры – десятимиллиметровки, сетку достал. Ракетки выпилил. Три мячика купил, целлулоидных.

– Пинг-понг, – сказала Олечка и первый раз улыбнулась узнаваемо, как дитя.

Она в Немом души не чаяла, все его за руку держала, а когда никто не смотрел, то руку его раскачивала. Без костей, видать, та рука была, а сила в той руке была немереная, звериная.

Так бы и жили, если бы Клавдия все Витьке не рассказала. Клавдия всегда что не надо первая знала, а что надо знать, то вязло в ней, как полуботинок в дерьме.

У Олечки дядька профессор по аграрному вопросу, а у него жена – не то немка, не то англичанка. А теперь, стало быть, нет родни никакой.

Анкаголик с Немым у того профессора книжные полки строгали и строили – называется стеллаж.

А дед поманил Витьку скрюченным пальцем, чтоб он кончал рассказывать Клавдины известия, и говорит:

– Мы теперь ей родня, Витя.

Громобоев поглядел на него бутылочными глазами и кивнул.

А из комнаты Немого только и слышно теперь: мячик щелкает целлулоидный. Пинг-понг… Цок-цок… Да Олечка тихо смеется, когда Немой проигрывает в игру незнакомую. И чем дольше Олечка Немого обучает, тем больше, видно, Немой играть не умеет, и Олечка смеется чаще и чаще.

Пинг-понг… Щелк-щелк…

Лист фанеры на столе лежит, плотницкой струбциной привернутый, и бабушка говорит:

– Афоня, кончай дите мучить, Оленьке ужинать пора… – И Олечка смеется.

«Я у нее спросил однажды:

– А как же ты с Афанасием разговариваешь? Он же не говорит ничего.

Она отдула каштановую прядку со лба и отвечала:

– Он говорит… Тихо-о-онечко…

– Тихонечко? – спрашиваю.

– Да, – отвечает. – На ушко…

– А как говорит? – спрашиваю.

– Вот так…

И подышала мне в ухо. И я понял: такой разговор – главный разговор. Все остальные рядом с этим – одно болботание.

Ну ладно».

Потому что живой человек верит в чудо жизни, это машине все равно.

Однажды они пошли в Третьяковскую галерею, и проветривалась духота в их душах, и Генка-балбес глядел на Олечку, а она от Немого ни на шаг, держала его за палец, и ему неудобно было поправлять