Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

А Зотов с Витькой своим то отставали от них, то уходили безбоязненно вперед, зная позади немую защиту, и тыл, и прочность. И на «Незнакомку» художника Крамского Витька поглядел бегло и без интереса, а у портрета артистки Стрепетовой художника Ярошенка – задержался. И Зотов подумал: сколько же сейчас лет Марии?

Немой с детишками и зрителями толкались у гигантского Александра Иванова, Зотов звал Витьку смотреть, но он не пошел. Издалека смотрел, на всю картину разом, и разглядывал раба, и разглядывал того, дальнего. Вот пришел человек и сказал: «Я Бог». Ну и как с этим быть? Не представитель Бога на земле Моисей, не Магомет – пророк Его, не Будда – один из будд, а сам – Бог – и есть, этого не бывало еще никогда; и раб улыбается, и глаза красные. И Зотов смотрел, и старался мысленно понять, по какому образу Иванов рисовал их подобия в своей картине.

– И я, – сказал Витька.

– Что – ты?

– И я стараюсь понять.

Немой обернулся, и они повели детей в залы, где измученные демоны думали: неужели они никому не нужны? А художник Врубель не давал ответа, потому что они были прекрасны.

– Отец… – сказал Витька.

– Ну что?

– Пушкин гений?

– Гений, – твердо сказал Зотов. – Потому что он чувства добрые лирой пробуждал, и в свой жестокий век прославил свободу, и призывал милость к падшим. Пушкин гений.

– Пушкин сказал: гений и злодейство несовместны.

– Молчи, сынок, – сказал Зотов.

– Кто этот старик?

– Где?

И они остановились перед другой картиной художника Михаила Врубеля под названием «Пан».

И Зотов вспомнил золотую книгу «Гаргантюа и Пантагрюэль», и он вспомнил Телемскую обитель, где жили не монахи, а веселые люди, равные и разные. Они были равные, потому что разные, и потому разные, что были равные, и вспомнил стон островов: умер великий Пан – бог природного вдохновения, и бог-проводник в лесной чаще, и поводырь по пешеходной тропе.

– Это бог, сынок, – сказал Зотов. – Самый древний бог, потому что слово «пан» означает «все».

– Какое странное изображение бога, – сказал Витька. – Почему он такой облезлый?

– Он не облезлый, сынок, – сказал Зотов. – Он забытый.

20

…В 1939 году я догадался, что если б человек знал, что все, что он видит, он видит последний раз в жизни, то жизнь его была бы счастливая.

Родился человек и знает, что помрет. Ведь знает же, сукин сын, об этом всю жизнь. Не знает только – когда?

Время идет, дни идут, секунды тикают, и все, что человек видит, он видит в последний раз.

Если бы человек это помнил, он бы на белый свет наглядеться не мог…

Я решил найти Витьку. Завтра первое сентября, как бы школу не проспал. Перейдя шоссе Энтузиастов, бывшую Владимирку, я углубился в лес и добрел до Оленьего пруда.

Из дачной уборной выскочил мальчик лет пяти и закричал, на бегу подтягивая штаны:

– Генка! Я понял твою мысль! Но не до конца!

И полдень плавил крыши за серыми соснами.

…Кровь быстро густеет на холодке…

Я лежал в траве и слышал, как Витька и Минога разговаривали у самой воды на незапятнанной полоске суши, отысканной ими в стороне от всех. Двое любимых – что они говорили, что они говорили?!.

– Гений и злодейство несовместны знаешь почему? – спросил Витька.

– Почему?

– Гений – это не сверхчеловек, гений – это сверхчеловечность, – сказал он.

Она уставилась на него.

– Ишь ты, сверхчеловечность! – сказала она. – Ты поэтому со всеми девочками такой добренький?

– Знаешь, почему мы ссоримся с тобой и никак не сговоримся? – спросил он. – Потому что мы мужчина и женщина.

– Открыл! – сказала она.

– Может, и открыл, – сказал он.

– Много на себя берешь, – сказала Минога. – Мы никто.

– Мы никто и все, – сказал он. – Но у мужчины и женщины талант разный.

Она приподнялась на локте и чуть отодвинулась.

– Мужской талант направлен изнутри наружу, – сказал он.

Она язвительно усмехнулась. Глаза у нее светлые и чуть выпуклые. Господи, бывают же такие очаровательные! Смеется, вытаращив глаза, а уголки губ презрительные – ей все идет.

– Ты пойми, – сказал Витька. – Ты пойми… Мужчина вообразит что хочет – целый мир – и делает с ним в воображении что хочет… манипулирует…

– В воображении-то ты все можешь, – сказала она.

– Я и говорю… Но мужчина потом пробует перестроить жизнь по воображению, как картину по эскизу… Понимаешь?

– Ну?

– Но жизнь не поддается. Потому что во время стройки сама жизнь меняется и растет… не перебивай меня… Тогда мужчина сочиняет теорию, доктрину и хочет подмять под нее жизнь силком, и опять не выходит. Мужчина опять воображает, экстраполирует, интерполирует…

«Ого! – подумал я. – Ого!»

– Ого! – сказала Минога. – Ты и слова знаешь?

Но не засмеялась, а только пренебрежительно выпучилась, и губы, губы… Дурак ты, Витька.

– И все это у мужчины относится к внешнему миру, – сказал он. – К среде обитания его и женщины. Он переделывает внешний мир.

И тут я подумал, что если Витька скажет, будто женщина, в отличие от мужчины, занята перестройкой своего внутреннего мира, то он сподхалимничает и соврет. Потому что женщина-то как раз свой внутренний мир нимало не перестраивает, он ей и так годится, и так хорош, какой у нее есть. Некоторые религии даже считают, что у женщины и души-то нет, а есть пар.

– Что же делает женщина? – спросил Витька. – Что же она переделывает?

– Да… – сказала Минога. – Что же переделывает женщина?

– Она переделывает мужчину, – сказал он.

Это уже серьезно мне показалось, и я боялся, чтобы меня не заметили. Женщина доктрину не сочиняет, и внешний мир мысленно не переделывает, и ничего заранее не воображает, и не возится с переделкой самой себя. Она переделывает мужчину, и с этого начинается все остальное.

– И мы ссоримся знаешь почему? – спросил он.

– Почему?

– Потому что я не поддаюсь.

Она воздействует на мужчину. А переделка мира – это уже последствия.

Она встала с песка и через голову скинула платье.

– Не поддаешься? – спросила она. – А ты-то кто? Бог?

– Я?

– Да.

– А что такое «я»? – спросил он.

Она стояла под солнышком во весь рост. Ей было шестнадцать. Через год она родит мне внука. Громобоев глядел на нее, не мигая, бутылочными глазами.

– Бог – это свобода, – сказал он. – У Бога не может быть жены. Это смешно… Над Юпитером стали смеяться из-за его супруги… Что это за бог, который шалит по секрету?

– Да уж, – сказала Минога и, потянувшись, выпятила попку. – А не шалить он не может?

– Не знаю, – сказал Громобоев. – Я попытаюсь.

– С какой-нибудь другой дурой, – сказала Минога.

И, наклонившись вперед, вошла в пруд, тяжело расталкивая воду коленями. Потом нырнула и вынырнула без брызг.

– Сиринга! – крикнул Громобоев. – Я пошутил!

– Да мне-то что?.. Не шути! – крикнула она, исчезая