Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

надоела, – резко сказал директор, как сплюнул. – Конкретно.

– А конкретно – каждый чего-нибудь знает. Уважать – значит советы выслушивать. Тогда человек становится веселый и гордый и в своем деле не шкура.

Так они на заводе споры спорили, а теперь Щекин пришел уговаривать деда передавать нужный опыт, а ненужный не передавать.

И опять они схлестнулись насчет разделения труда в обществе.

А Зотов-младший глядел в осенний двор, где у сарая неизвестного назначения тщился восстать и воздвигнуться таинственный пьяница в сером кепи козырьком назад, дабы козырек не мешал ему елозить ликом по сараю.

Дед с директором спорили, а Зотов, как и дед, не хотел, чтобы его голова бегала от него отдельно и называлась «специалист Иван Иваныч», а он был бы только руки и ноги и умел делать детей. Потому что это не есть разделение труда, а расчленение трупа. Он цельноскроенный и цельнорожденный человек, а общество – это не машина, а федерация и союз. И если сравнивать общество даже с организмом, то и в организме еще неизвестно и дело темное – то ли руки работают, потому что голова думает, то ли голова думает, потому что руки работают. Ну и будьте любезны.

Дед спросил директора:

– «Радость» знаешь от какого слова?

– Ну?

– От слова «рада», что означает «совет», то есть со-ведение, совместное знание. А если у меня радость ушла, значит мое ведение никому не нужно. И чтобы была радость, нужен совет: чего ты знаешь, я не знаю, а чего я знаю – того ты не знаешь. И совет – это копилка жизни, где знание в оборот пущено. И когда с человеком советуются, у него радость. Или не прав я?

– Прав, – сказал директор Щекин. – Теоретически.

– И практически.

– А практически – приказ есть приказ, – сказал директор, – потому что война на носу. Газеты читаешь?

– Я и без газет знаю, – сказал дед.

– Откуда же?

– Я при капитализме жил и действовал, а ты сиську сосал – вот и все твое действие, – сказал дед.

– Тебя не переспорить.

– А со мной хоть спорь, хоть не спорь, я правду говорю.

– Правду! Правду! – закричал директор, будто убегая от чего-то. – А дисциплина нужна? Нужна?!

– Со-знательная, – сказал дед. – Со-ветская, иначе – радостная.

– Рассуждаешь, – крикнул директор. – Начетчик ты, как этот, как фарисей!.. А хочешь, я пример приведу? Прямо в дом приведу! Хочешь?! Я думал, он ушел, а он по твоей двери ползет, можно сказать, стучится.

– Кто?

– Да пример! Пьяница этот чертов. Вот, слышишь?

– Неужели не ушел? – спросил дед.

Зотов открыл дверь. Пьяница ввалился и по стене сполз на корточки.

– Вот она, правда, – сказал директор и даже повеселел. – И давай посмотрим правде в глаза.

– Не получится, – сказал Витька. – Они у него не раскрываются.

Директор захохотал.

– Да-а… конфуз, – сказал дед.

– Ему, наверно, идти некуда, – высказался Витька.

– Ты кто такой? Кто такой? – громко спросил директор пьяницу.

– Кто такой, кто такой… Анкаголик! – ответил мужик, не открывая глаз.

Директор махнул рукой и продолжил, горячась.

– Речь идет о сознательной совместной работе, – сказал директор. – Сознательной и совместной – тогда можно планировать. А когда вот этакое… – Директор опять кивнул на малого. – Кто ты такой?! Ну кто ты такой?!

– Р-рабочая сила, – неожиданно ответил тот. – С твоего завода трудящий…

– Ну вот… – сказал директор. – Ясно? С какого завода? С нашего?

– Нет, с твоего, – сказал Анкаголик и наконец открыл глаза. – Ты – хозяин, я – рабсила, ты в-велишь, я делаю, а к-когда не в-велишь, я пью. Такое мое з-занятие. Имею право?

– Как твоя фамилия, быстро… – Директор начал тяжело дышать. – Быстро, фамилия!

– …Тпфрундукевич! – быстро ответил тот и всех оплевал.

Витька заржал и попытался повторить: «Тпфрундукевич» – и тоже всех оплевал.

– Ладно… Милиция разберется, – сказал директор, опять утираясь.

– Мать… накорми его, – сказал дед.

– Молока поешь? – спросила бабушка. Анкаголик кивнул.

Так в одна тысяча девятьсот тридцать пятом году закончился разговор о свободе воли. Неужели, думал Зотов, и этот – Фрундукевич – тоже вселенная? А в нем-то что?..

18

А что было в тридцать шестом?

На сороковинах по дяде Васе-истопнику было негромко. Не то что после кладбища, когда вдова Селезнева, готовясь к поминкам, причитала на весь двор:

– Дру-жеч-ка ты мо-я!.. Да на кого же ты меня по-ки-нул?!. Кланя, гляди, картошка не подгорела, а?!. Дру-жеч-ка ты мо-я-а-а! Клань! Слышь, что говорю?!. Дру-у-жеч-ка-а…

Ну и так далее. А под конец старшая истопникова дочь, Нюшка, сказала гостям шалившим: «А ну пошли отсюдова!» – и розово и сочно оскалилась. За это, а также за резиновую обливную фигуру была Нюшка местным игрушечником прозвана Миногой.

Однако эта кличка была как бы стрела, скользнувшая мимо, поскольку тот игрушечник был с мечтой в голове и не промахивался только в сказках. И потому Нюшка Селезнева раздалась в телку и погасла обыденно.

А зажгла та соломенная огненная стрела кличку Минога над совсем другой женщиной, и засияла она телесным очам невидимо, а лишь духовному зрению очевидно.

Стала жить у Селезневых их племянница, Евдокия Копылова из Серпухова, двенадцати лет.

Ее Витька мой разглядел первый.

Сначала заметили, что любит безопасные костры жечь на берегу Оленьего пруда в Измайлове, в старой кастрюле с дыркой для тяги. Горит костер, она смотрит. Потом заметили, что костер она зажигает перед каким-либо неблагополучием. И оно оправдывалось, и костер тот был предупреждением. А потом заметили ее отказчивость от всего, что не по ней, и небрежное пристальное внимание ко всему.

Подбородок чуть острый, золотые волосы как попало заколоты. Встанет – руку в бок, нога в сторону повернута, будто пляшет, другая рука, в локотке согнутая, далеко от лица отставлена, и розовые пальцы держат длинную голенастую травину, а другой конец стебля она покусывает белыми зубками, и губы кажутся будто пересохшими, будто опаленными и запекшимися в неодолимой жажде расцвесть.

– Чудо… – сказал дед, и один человек кивнул – Витька Громобоев.

Худенькая еще, сама как камышинка, но Витька не иначе зарю увидел, рассвет, с перстами пурпурную Эос.

Костер горит на берегу. Ни ветерка. А окликнешь ее – исчезнет, будто и не было.

Гибкая она была.

А костер горит на берегу, на Оленьем пруду в старой кастрюле, – предвещает неблагополучие.

Чтоб узнать, как сегодня жить, надо приглядываться к тем, кто завтра придет, – к детям.

А тут пошла такая полоса: когда двор подметать – и то стройными рядами. Стройными рядами к светлому будущему – будто полк по дороге пылит, так ведь дороги-то эти еще прокладывать надо. Ну это в счет не шло.

Кто стандарту поддавался, а кто нет.

Минога не поддавалась. А в чем? Того никто определить не мог. Потому что определить – значит поставить предел. А как предел поставить, если она ни на кого не похожа?

Определили ее в новую школу, а за ней мальчишки стадом, и все физкультурники.

– Она мешает процессу учебы, – определили в