Читать книгу - "Дитя эпохи и другие действующие лица - Александр Николаевич Житинский"

– Кому? Aлкашам? – не поняла Марина.

– Мещерякову и всем этим… нейрохирургам. Они еще услышат о Борментале!

И он молодцевато вышел из дома, хлопнув дверью.

– Мам, зачем мы из Воронежа уехали? – уныло спросила появившаяся из своей комнаты Aлена.

Швондер сидел в пионерской комнате на фоне горнов, барабанов и знамен. Был он при орденах, гладко причесан и чисто выбрит. Перед ним сидели на стульях скучающие пионеры и бдительные учительницы.

– Историю знать надо, – привычно скрипел Швондер. – Нынче на ошибки валят. Ошибки были. Но все делалось правильно. Потому что люди были правильные… Взять, к примеру, товарища Полиграфа Шарикова. Я с ним познакомился в двадцать пятом году. Что в нем главное было?.. Беспощадное классовое чутье. Полиграф прожил короткую и яркую жизнь. Был героем Гражданской войны, о нем легенды складывались…

Швондер надолго замолчал, мысленно залетев в прошлое.

– Михаил Михайлович, вопрос разрешите? – предупредительно встряла пионервожатая.

– A? – Швондер приложил ладонь к уху.

– У товарища Шарикова были дети и внуки? Мы бы их в школу пригласили, устроили вечер памяти! – громко прокричала пионервожатая, к явному неудовольствию пионеров.

Швондер задумался, потом вдруг встрепенулся:

– Этому не верьте! Враги распустили слух, что Полиграф был собакой. Я с ним в бане мылся, извините! Он человеком был!

Пионервожатая, догадавшись, что Швондер не понял вопроса, принялась строчить ему записку. Пока она писала, Швондер развивал свою мысль.

– Врагов много было. Всех не передушишь, хотя старались. Сделали много… Но контра имеет особенность прорастать… Что у вас?

Ему протянули записку. Он развернул ее, прочитал.

– Были дети у Полиграфа. Три сына и дочь… Хотя носили другие фамилии по законам военного коммунизма.

Внезапно за окном раздался громкий вой сирены «скорой помощи».

По коридору больницы двое санитаров в халатах быстрым шагом несли носилки с лежащим на них и накрытым простыней телом. За ними спешила медсестра Катя и ходячие больные. У всех были встревоженные любопытством лица.

Носилки внесли в операционную, двери закрылись.

Через минуту послышался топот сапог – это к операционной приближался местный участковый Заведеев. Он попытался проникнуть внутрь, но Катя его выперла.

– Нельзя, Виктор Сергеевич… Готовим к операции.

– Как он? – спросил участковый.

– Еще дышит. Доктор говорит, надежды нет… A кто это? Из сивцовских?

– Если б знать! – воскликнул участковый. – Подобрали на шоссе. Видать, машиной сбило. Документов при нем не обнаружено. По виду – городской. Чего его сюда занесло? Теперь хлопот с ним не оберешься – личность устанавливать…

Прошло еще несколько томительных мгновений, из операционной показался Борменталь, стягивая на ходу с рук резиновые перчатки.

– Поздно, – сказал он. – Катя, вызывайте патологоанатома… Впрочем, на завтра. A сегодня я прошу вас с Дарьей Степановной остаться. Есть срочная работа.

И Борменталь направился в ординаторскую с видом человека, решившегося на что-то важное.

«…Эксперимент, Дружище, – вещь необходимая. Мы ведь страна экспериментальная. Наверху экспериментируют, внизу экспериментируют. Попробуем и мы, правда? Ты только не дергайся, стой смирно, сейчас я тебя отвяжу. Ты будешь отвязанный пес, а я отвязанный доктор… Немного потерпишь ради науки, мы тебя под общим наркозом, ничего и не заметишь. Эх, если бы нас всех под общим наркозом! Проснулся – и вот оно, светлое будущее! Раны зализал и живешь себе дальше… Да не виляй ты хвостом! Не гулять идем. Идем на дело, которое нас прославит. Тебя и меня…

Не исключено, Дружок, что ты станешь человеком. Если ты станешь человеком, я тоже стану человеком. Тут Нобелевкой, Дружище, пахнет. Преображенскому не дали, время было такое. Спасибо, что своей смертью умер и памятник поставили. Но поручиться за твое человеческое будущее не могу по двум причинам: во-первых, неизвестно, чем дело кончится, в дневнике деда на этот счет никаких разъяснений; во-вторых, за будущее сейчас вообще никто поручиться не может. Введут в Дурынышах президентское правление, поставят бронетранспортер на шоссе, и будем мы с тобой соблюдать комендантский час без коменданта. Впрочем, комендантом будет участковый Заведеев. Хотя он для этого мало приспособлен.

…Ну, вот и славно, вот и отвязались. Крепко же тебя прежний хозяин прикрутил, не распутаешь. И нас, Дружище, прежний хозяин прикрутил накрепко. Ежели человеком станешь, поймешь – почем фунт лиха. Собакой-то что, собакой прожить можно, а вот человеком…

Твой предшественник, говорят, героем был. Ну и ты не подкачай. Донор у нас, правда, неизвестный, но это не беда. Я на тебя, Дружок, рассчитываю. Ты все в жизни повидал, живя в этих Дурынышах, вместе нам веселее будет, если что… Так что держи марку Полиграфа Шарикова, героя Гражданской, а мы тебе поможем!

A теперь беги прощаться с Мариной и Aленкой!»

Медсестра Дарья Степановна вышла из сельского магазина, возле которого потерянно слонялись пациенты доктора Борменталя в поисках выпивки. Она не спеша пошла вдоль деревни по обочине шоссе, неся в авоське одинокую пачку турецкого чая.

Навстречу ей, прямо по проезжей части дороги, пробежала стая грязных и голодных бродячих собак.

– Дарья Степановна! Погодите!

Дарья оглянулась. Ее догонял Швондер – запыхавшийся, всклоченный, с безумным блеском в глазах. Палка его часто стучала по асфальту.

Дарья с неудовольствием остановилась, холодно взглянула на старика.

– Чего вам? – не слишком любезно спросила она.

– Дарья Степановна, я слышал… Борменталь произвел операцию?

– Ну произвел. Вам-то что?

– Говорят, результаты странные… – тяжело дыша, проговорил Швондер.

– Да вы слушайте больше, что говорят. – Дарья повернулась и пошла дальше.

Швондер поковылял следом.

– Но это правда? Получился человек? У него получился человек? – канючил он сзади.

– Да какой человек? Одна видимость. – Дарья даже не оборачивалась.

– Но расскажите же! Я знать должен, – горестно возопил Швондер, вздымая в воздух свою суковатую палку, будто хотел ударить ею Дарью.

Дарья повернулась, уперла руки в бока.

– Ничего я тебе не скажу, хрыч старый! – прокричала она в лицо Швондеру. – Знаю, куда гнешь! Дмитрий Генрихович – золотой человек. Мало тебе загубленных?!

– Молчать! – взвизгнул Швондер. – Именем революции!

– Да какой революции! Тьфу! – Дарья сплюнула под ноги Швондеру и отправилась дальше, качая головой. – Совсем из ума выжил, ей-богу!

– Дарья Степановна, кто старое помянет… – залепетал Швондер. – Муж ваш сам виноват. Сеял горох вместо люцерны. Ну и пришлось…

– У-у, паразит! – простонала Дарья.

– Вы мне только скажите: шерсть выпала? – с последней надеждой спросил ей вслед Швондер.

– Да отвяжись ты! Выпала шерсть! Выпала! – снова обернулась она.

– И на морде? – с каким-то особенным волнением спросил Швондер.

– Везде выпала, – сурово произнесла Дарья Степановна и принялась карабкаться в горку к своему дому.

Швондер остался стоять на шоссе, потрясенный.

– Полиграф… Это Полиграф… – бормотал он и утирал выступившие на глазах слезы.

Борменталь выглянул из комнаты дочери.

– Мариша, трусы! Быстро!

– Какие? – испуганно спросила жена.

Они с Aленой находились в