Читать книгу - "Дитя эпохи и другие действующие лица - Александр Николаевич Житинский"

– Митя, ты слышал? Шеварднадзе ушел! – сказала она с надрывом.

– От кого? – беспечно спросил Борменталь.

– От Горбачева!

– Ну не от жены же… – примирительно сказал Борменталь.

– Лучше бы от жены. Представляешь, что теперь будет?

– A что будет?

– Диктатура, Митя! – воскликнула Марина, будто диктатура уже въезжала в окно.

– В Дурынышах? Диктатура? – скептически переспросил Борменталь.

Aлена засмеялась, однако Марина не нашла в реплике мужа ничего смешного. По-видимому, отставка министра иностранных дел волновала ее больше, чем беспорядок в доме. Она направилась за Борменталем в спальню, развивая собственные версии события. Дмитрий не слушал. Принесенный кочан волновал его воображение. Он прикидывал, как уговорить Марину приготовить из этого кочана что-нибудь вкусное. Жена Борменталя к кухне относилась прохладно.

Борменталь начал переодеваться, причем специально выложил кочан на видное место, прямо на покрывало постели, и время от времени бросал на него выразительные взгляды. Однако Марина не обращала на кочан решительно никакого внимания.

Внезапно раздался шум за окном, потом стук в дверь. В дом вбежала медсестра Дарья Степановна в телогрейке, накинутой на несвежий белый халат.

– Дмитрий Генрихович, грыжа! Острая! – сообщила она.

– Почему вы так решили? – строго спросил Борменталь.

– Да что ж я – не знаю?!

– Дарья Степановна, я просил не ставить диагноз. Это прерогатива врача, – еще более сурово сказал Борменталь, снова начиная одеваться.

– Пре… чего? Так это же Петька Сивцов. Привезли, орет. Грыжа, Дмитрий Генрихович, как божий день, ясно.

Борменталь вздохнул.

– Вот, Мариша, – обратился он к жене. – Грыжа, аппендицит, фурункулез. Вот мой уровень и мой удел! A ты говоришь – Шеварднадзе!

Морозным декабрьским утром доктор Борменталь, уже в прекрасном расположении духа, выскочил на крыльцо, с наслаждением втянул ноздрями воздух и поспешил на службу.

– Привет, Дружище! – бросил он собаке, проходя мимо конуры.

Дружок проводил его глазами.

Борменталь, засунув руки в карманы пальто, быстрым шагом прошел по аллее парка мимо бронзовых бюстов Пастера, Менделя, Пирогова, Павлова и Сеченова, поставленных в ряд, и вышел к фасаду обветшавшего, но солидного деревянного строения с крашеными облезлыми колоннами по портику. Посреди круглой клумбы возвышался памятник пожилому бородатому человеку в котелке, стоявшему с тростью на постаменте. Рядом с бронзовым человеком из постамента торчали четыре нелепых обрубка, по виду – собачьи лапы.

Борменталь бросил взгляд на памятник, на котором было начертано: «Профессору Филиппу Филипповичу Преображенскому от советского правительства», и легко взбежал по ступеням к дверям, рядом с которыми имелась табличка Центральной районной больницы.

На аллее показался глубокий старик с суковатой палкой, одетый в старого покроя шинель с отпоротыми знаками различия. Он шел независимо и грузно, с ненавистью втыкая палку в замерзший песок аллеи. Проходя мимо памятника профессору Преображенскому, сплюнул в его сторону и произнес лишь одно слово:

– Контра.

Старик заметил, что вдалеке с шоссе, проходящего вдоль деревни, сворачивает к больнице красный интуристовский «Икарус».

– Опять пожаловали… – злобно пробормотал он и, отойдя в сторонку от памятника, принялся ждать гостей.

«Икарус» подкатил к памятнику, остановился. Из него высыпала толпа интуристов во главе с гидом-переводчицей, молоденькой взлохмаченной девушкой в короткой курточке. Переводчица мигом собрала туристов возле памятника и бойко затараторила что-то по-немецки. Туристы почтительно внимали, озираясь на окрестности деревенской жизни.

Старик приставил ладонь к уху и слушал, медленно наливаясь яростью.

– По-русски говорить! – вдруг прохрипел он, пристукнув палкой по земле.

Туристы с удивлением воззрились на старика.

– Я… не понимаю… – растерялась переводчица. – Это немецкие туристы. Почему по-русски?

– Я знать должен! Я здесь командую! Перевести все, что говорила! – потребовал старик, вновь втыкая палку в землю.

– Я говорила… Про профессора Преображенского… Что, несмотря на многочисленные приглашения из-за рубежа, он остался на родине. Правительство построило ему этот институт…

– Так бы его и пустили, контру… – пробормотал старик.

– Что вы сказали? – спросила переводчица, но ее перебила туристка, задавшая какой-то вопрос.

– Она спрашивает, почему для института было выбрано место вдали от города? – спросила переводчица.

– Собак здесь много. Бродячих, – смягчившись, объяснил старик. – Он собак резал. Слышали, небось, – «как собак нерезаных»?.. Из Дурынышей пошло.

Переводчица перевела на немецкий. Старик напряженно вслушивался, не отрывая ладони от уха. Последовали дальнейшие вопросы, на которые старик, почувствовав важность своего положения, отвечал коротко и веско.

– Что здесь сейчас?

– Больница. Раньше собак резали, теперь людей мучают.

– Правда ли, что у профессора Преображенского были проблемы с советской властью?

– Контра он был, это факт, – кивнул старик.

– Мы слышали, что в этом институте проводились секретные опыты по очеловечиванию животных, в частности собак… – сказал пожилой немец.

Старик, услыхав перевод, вдруг мелко затрясся, глаза его налились кровью.

– Не сметь! Не сметь называть собакой! – почти пролаял он, наступая на немца. – Он герой был!

Переводчица поспешно объяснила гостю по-немецки, что слухи о таких операциях не подтверждены, это скорее легенда, порожденная выдающимся хирургическим талантом Преображенского. Старик подозрительно вслушивался, потом, наклонившись к уху переводчицы, прошептал:

– Полиграф собакой был, точно знаю. Этого не переводи…

И, круто повернувшись, зашагал к дверям больницы.

Борменталь в своем кабинете отодвинул занавеску, взглянул в окно. «Икарус» медленно отъезжал от больницы. Доктор вернулся к столу. Медсестра Катя возилась с инструментами у стеклянного шкафа.

– И часто ездят? – спросил Борменталь.

– Последнее время зачастили. Раньше-то никого не было… – ответила Катя.

Распахнулась дверь кабинета, и на пороге возник знакомый уже старик. Он был уже без шинели и палки, в офицерском кителе без погон, но с орденской планкой.

Борменталь поднял голову от бумаг.

– Понятых прошу занять места! – четко произнес старик.

– Как вы сказали? – не понял Борменталь.

– Дмитрий Генрихович, это Швондер. Не обращайте внимания, он всегда так говорит. Привычка, – чуть понизив голос, спокойно объяснила Катя.

– Катя… – Борменталю стало неловко от того, что Швондер может услышать.

– Да он почти глухой, – Катя подошла к Швондеру, громко прокричала ему в ухо: – Проходите, Михал Михалыч, садитесь! Это наш новый доктор!

Старик сделал несколько шагов и опустился на стул перед столом Борменталя.

Борменталь нашел историю болезни.

– Швондер Михаил Михайлович, девятьсот третьего года рождения, ветеран КГБ, персональный пенсионер союзного значения… – прочитал он на обложке. – На что жалуетесь, Михаил Михайлович, – обратился он к Швондеру.

– Здесь спрашиваю я, – сказал Швондер. – Фамилия?

– Моя? Борменталь, – растерялся доктор.

– Громче. Не слышу.

– Борменталь! – крикнул доктор.

– Статья пятьдесят восьмая, пункт три, – подумав, сказал старик. – Неистребима гнида.

Борменталь не находил слов.

– Опять заскок, – привычно сказала Катя, снова подошла к Швондеру. – Не дурите, больной! Не старый режим! – крикнула она ему в ухо.

Швондер сразу обмяк, жалобно взглянул на Борменталя.

– Суставы у меня… Болят…

– Aртроз у него, Дмитрий Генрихович, – сказала Катя, помогая Швондеру пройти к накрытому простыней топчану и