Читать книгу - "Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин"

накануне войны между югославским народом и пригретой им русской эмиграцией, – на почве грубого вмешательства последней в международные отношения Югославии и безудержного германофильства. Конечно, только верхов эмиграции, которые, занимая там влиятельное и руководящее положение, подавляли в эмигрантской массе всякое проявление живой мысли и подлинно национального чувства.

После разгрома югославской армии, беспощадной бомбардировки беззащитного Белграда и оккупации всей страны, германское командование, по челобитью русских генералов Скородумова[258], Штейфона[259] и других, приступила к формированию «Шюцкора» (Охранного корпуса)[260] из русских эмигрантов. В ряды Шюцкора принимались по доброй воле лица в возрасте от 18 до 55 лет, первоначально все – в качестве рядовых, впредь до назначения на должности. Такую процедуру проходили и полковники, и генералы. Набор разрешался только в балканских странах. Эмигранты из Франции, Германии и Чехословакии немцами не допускались. С весны 1943 года началось вливание в ряды Шюцкора и бывших красноармейцев. А перед самым падением «Трансднистрии» и Одессы эмиссары Шюцкора там и в Бессарабии усиленно вербовали в свои ряды тамошнюю русскую молодежь.

Чины Шюцкора получали германскую форму, германский оклад и паек. Во главе корпуса был поставлен бывший генерал-майор русской службы, Штейфон, произведенный немцами «за заслуги» в генерал-лейтенанты, и ему предоставлено было заместить остальные должности. Но, помимо того, был назначен «шеф корпуса» – немецкий полковник, который ведал всецело вопросами оперативными и организационными; немецкие же чины ведали снабжением.

Чины Шюцкора приносили присягу следующего, довольно безграмотного содержания:

«Клянусь свято перед Богом, что я, в борьбе против большевиков – врагов моего отечества и сражающихся на стороне большевиков неприятелей германской армии, буду оказывать Верховному Вождю германской армии Адольфу Гитлеру всюду, где бы то ни было, безусловное послушание и буду готов, как храбрый воин, во всякое время пожертвовать мою жизнь за эту присягу».

После торжественного принесения Шюцкором присяги (29.1.43) главнокомандующий немецкими войсками, ген. Бадер[261] заявил:

– Я уверен, что Вождь Германского рейха ваши заслуги и жертвы вознаградит по окончании войны. А потому с еще большей энергией примитесь за исполнение возлагаемых на вас задач и докажите, что вы достойны принадлежать к германской армии…

О посылке Шюцкора на русский фронт немецкое командование никогда вопроса не возбуждало. Официальное назначение его было – борьба с местным «большевизмом» и охрана рудников и промышленных заведений.

Численность корпуса в разное время определялась от 5 до 10 тысяч.

Приходило ли в голову чинам Шюцкора, что официальная версия о восстании в Югославии «жидов и коммунистов» слишком искусственна, и что они имеют дело с восстанием национальным против иноземного нашествия, восстанием, возглавлявшимся ген. Михайловичем[262], внешне только затуманенным впоследствии большевизантством Тито? Вероятно приходила, ибо наиболее горячий вербовщик, бывший генерал русской службы Зенкевич[263], счел нужным успокаивать сомневающихся: «если – мол – в какой-то гораздо меньшей, чем можно было предположить, степени коммунизм переплетается с сербским национализмом, то тому не приходится придавать значения».

Все возглавители РОВСа приветствовали создание Шюцкора, распространяли хвалебные информации и «ростопчинские афиши»[264] Зенкевича и Абрамова.

«Все эмигрантские группировки, – взывал последний, – должны посмотреть на дело не с точки зрения провинциального патриотизма, а проявить широту взгляда и государственный масштаб политического мышления… Корпус, обладающий высокими моральными качествами, явится не только боевой частью, но и сильным политическим фактором и точкой приложения сил всех русских патриотов».

Ген. Архангельский слал «горячее пожелание всем сил и здоровья для нового подвига и, во всяком случае, для поддержания зажженного ген. Алексеевым[265] «света в пустыне» – в настоящей обстановке, столь же неясной и тяжелой»…

Должно быть, праведные кости ген. Алексеева, покоящиеся в сербской земле, перевернулись в гробу от такого уподобления!..

Однако возжигателей нового «светильника» все же смущал «театр военных действий» Шюцкора.

Ген. Архангельский писал: «дай бог, чтобы сбылись наши упования на применение наших сил на надлежащем месте, отвечающем задаче освобождения и возрождения нашей родины»…

Абрамов просил даже ходатайства ген. Власова в этом смысле перед немецкими властями… Зенкевич утешал, что немцы непременно переведут корпус на Восток, «когда будем проверены и окажемся заслуживающими доверия»… А фон Лампе, лучше других знавший настроение своих хлебодателей, поведал, что не знает – «есть ли надежда на перемену фронта», но что вернулся он из Белграда «с полным сознанием, что там делается русское дело».

Шюцкор в Россию, конечно, не послали, да и сам «корпус» вскоре стал фикцией – скорее кадром формирований, которые по полкам или побатальонно вливались в германские части, действовавшие против сербских партизан.

И чины Шюцкора, в мере сил и возможности, творили «русское дело» – удушения сербского национального движения. Дело постыдное и безнадежное.

Однако в 1944 году изменилось отношение главы РОВСа к Шюцкору. Ген. Архангельский писал подчиненным: «Никаких предложений о поступлении в РОК (Шюцкор) ожидать нельзя. Не думаю, чтобы у вас нашлись охотники идти туда. В настоящее время из поступивших в корпус из Болгарии – уходят из него, и притом уходят очень хорошие и здоровые элементы. Причина, помимо общего характера, лежит еще в порядках, заведенных ген. Штейфоном»…

Так разбилась еще одна «иллюзия»… А скольким русским людям стоила и будет ещё стоить жизни эта преступная авантюра, мы узнаем только тогда, когда откроются железные ворота, скрывающие от нас балканскую трагедию.

* * *

В 1943 году на югославском театре с такими же задачами появилась и казачья дивизия, со смешанным командным составом, сформированная из пленных красноармейцев и казаков – выходцев из сов. России. Об этих формированиях и, вообще, о так называемой «Русской Освободительной Армии» речь впереди. Роль казачества во время мировой войны – тема особая. Сегодня же, говоря о русско-югославских отношениях, я упомяну об одном только характерном эпизоде.

В немецких пропагандных журналах появилась картинка: знаменосец одного из полков этой дивизии со знаменем, на котором в качестве символа изображены были скрещенные – шашка и…

. Очевидно, пошлость эта вызвала запросы, ибо белградская пропагандная газетка «Русское дело»[266] – такого же типа, как и «Парижский вестник» – поместила на столбцах своих разъяснение:

«Почему нагайка? Усмирение! Мы имеем дело не с неприятельской армией, а с бунтовщиками. И усмиряем бунт приверженцев самозваной «власти», кучки преступных авантюристов против власти ген. Недича[267], поставленной в соответствии с военными законами… Мы усмиряем бунт отдельных офицеров, не подчинившихся капитуляции… Мы усмиряем бунт низкой черни, не умеющей ценить благородства победителя – германской армии, так рыцарски поступившей с побежденным сербским народом»…

Не знаешь, чему больше удивляться – низкому моральному и умственному уровню или лицемерию и бесстыдству руководителей сбитых с толку подсоветских казаков этих… Поэтому наивно звучат с Балкан слова одной из информаций РОВСа: «Положение русских со времени Балканской войны было отчаянное. Помимо того, что многие остались без службы и без работы, они подверглись травле со стороны сербов – сторонников англо-советчиков. «Кто не убьет белого русского, тот не серб» – гласила