Читать книгу - "Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин"

людей обольшевичены, потеряли образ Божий, облик человеческий; стали звероподобны и внешностью, и действиями» (М.К. в «Н.С».)…

«Той России, которую русские хранили в душе все эти 23 года – просто нет. Вместо России из-за кровавых облаков пожарищ подымается облик чего-то столь чуждого, страшного, отталкивающего, что мы в ужасе закрываем глаза»…

За что сей приговор? А вот за что: «Русский народ в целом не восстал против большевиков, а с озверением фанатиков обрушился на тех, кто пришел освободить его от большевиков». (Перов – в «Н.С.»)… «У русских были подвиги, – скандирует Краснов, – у «советских» – тупое упорство рабов».

В «Парижском вестнике» писал Пузино: «Впереди – жид агитатор, позади – чекист с пулеметом. Все остальное доделает людская обезьянья манера. Сосед направо дерется, я дерусь, все мы деремся. А советская пропаганда объяснила, что за какое-то (!) великое и нужное дело. Коллективное помешательство, отвага и озверение»…

Какое, однако, странное и полное созвучие с высказываниями доктора Геббельса! Скольких покорных слуг нашел он себе!

И, расправившись так с Россией, народом и армией, «спасатели» переходят к «русской земле». Еще задолго до войны именующий себя русским г. Деспотули[284] подготовлял своих читателей к немецкому нашествию: «Можем ли мы признать за отчизну пространства суглинка, чернозема, песка, на которых пришлые, в массе инородческие пастухи пасут стадо обесчеловеченных существ? Могут ли нас не физически, а духовно тянуть к себе просторы, оскверненные властью большевиков? Русские люди существовали раньше русских рубежей и будут существовать после их исчезновения (!)»…

«Быть русским – это не значит обязательно жить в России» (Пузино – в «П.В».)… А, вообще, «неудивительно, что ненависть к большевикам у многих сильнее привязанности к родной земле – поклоняться одной голой территории есть бессмысленное идолопоклонство» (А.К. – в «П.В.»).

Раз «России нет», народ русский «звероподобен», земля русская – только чернозем, да суглинок, отсюда вывод: можно освобождать Россию от большевиков какой угодно ценой.

Эта мысль повторяется пораженцами всех станов на все лады. Вероятно, с предельной четкостью она выражена на страницах «Нового слова»:

– Для меня все цены освобождения радостно-приятны.

Вдумайтесь в смысл этих ужасных слов. Даже не тяжело, не больно, а… «радостно-приятно»… «Если бы мы предположили невозможное, – писал в той же газете Стеблин-Каменский, – а именно, что владения бывшей нашей империи, находящейся во власти III Интернационала, будут после свержения большевиков полностью разделены между ее соседями, то и такое решение вопроса нужно считать большим благом с точки зрения национальной».

Договориться до таких вещей мог человек или психически ненормальный, или запродавший свою совесть.

Это всё – «цена» была, так сказать, материальная, моральная и политическая. А вот и «цена крови»…

На юге Франции политиканствующий иерей объезжал свой большой приход, убеждая пасомых[285] переезжать «всем миром» в Германию. И, не преуспев в этом, говорил проповеди и рассылал письма прихожанам, раскрывая «небесные знамения». «Война против коммунистической безбожной власти, – писал он, – объявлена 22 июня – в день, когда св. православная церковь чтит память всех святых, в земле Российской просиявших. Это не случай, не совпадение, что Гитлер в этот именно день объявил войну, а «знамение». Всемилостивейшему Богу угодно было допустить кровопролитие… но наши русские святители Серафим Саровский, Сергий Радонежский, св. бл. князь Александр Невский и т. д. вымолили у Всевышнего начать войну… Кровопролитие необходимо для нравственного очищения русского народа, повинного во зле».

Это словоблудие явилось отголоском немецкой пропаганды, которая пером другого пустосвята – архимандрита из Берлина проводила в «Новом слове» подобную же идею.

«Порою кажется, – говорит другой иудушка (Пав. Перов – в «Н.С.»), – что для нас должен быть привкус щемящей скорби: все же льется кровь загнанных в безысходный тупик русских людей. Но это кровь – искупительная… Жертвы сегодняшнего дня осмысленны»…

«Да, – говорит Жеребков, – течет русская кровь, гибнут русские жизни… Но разве не лилась русская кровь во время Белого движения?»…

Лицемеры! Лилась, но во имя освобождения, а не завоевания иноземцами державной России…

Какая-то Анна Димулина садически радовалась: «Свыше месяца прошло с жуткого и радостного дня 22 июня. Месяц твердого германского шага, моря крови, опустошенных полей и городов»…

Вложил свою лепту в проповедь об «искупительной крови» и покойный Головин («П.В.»). Он напомнил новгородское сказание, вычитанное у Петрушевского[286]:

«В глубине скалы спит сам дедушка (Суворов), склоня седую голову на уступ камня. Давно он спит и спать будет долго. Только тогда, когда покроется русская земля кровью боевому коню по щиколотку, проснется великий русский воин, выйдет из своей усыпальницы и избавит отечество от лютой невзгоды»…

Головин умозаключает:

«Каждый раз, когда я перечитываю строки этого сказания, меня охватывает волнение. Ведь мы стоим лицом к лицу с народным предсказанием. Обратите внимание… на то, что Суворов выйдет из своей усыпальницы для того, чтобы избавить отечество от лютой невзгоды, а не от врага внешнего… Что он выйдет лишь после того, как русская земля будет залита кровью, т. е. после искупительной жертвы за что-то ранее совершенное»…

… Я видел фотографию ген. Краснова в немецкой форме. Мог бы представить себе легко и Головина в таком же виде. Но рядить в германскую форму российских войск победоносца, генералиссимуса Суворова – это величайшая пошлость и кощунство.

«Искупительная жертва!» В «Парижском вестнике» было перепечатано стихотворение Максимилиана Волошина[287]:

…И Родину народ.Сам выволок на гноище, на падаль.О Господи, разверзни, расточи,Пошли на нас огнь, язвы и бичи:Германцев с запада, монгол с востока,Отдай нас в рабство вновь и навсегда,Чтоб искупить смиренно и глубокоИудин грех до Страшного Суда.

Этот вопль отчаяния, эту поэтическую метафору газета приводила в оправдание своего пораженчества, сопровождая ее бездушным и высокомерным пояснением Бориса Ивинского: «Огромен был иудин грех народа и не менее тяжким должно было стать искупление»…

Какая прожженная совесть должна быть у всех этих судей неправых и жестоких, у всех этих прелюбодеев, слова и пера, для которых вся бездна несчастий и страданий, свалившихся на русский народ, все еще недостаточна, и они накликают на него новые бичи и скорпионы!

* * *

Переживая остро все эти проявления упадочных настроений, и в особенности поношение русского народа, в очередном своем послании Добровольцам Белой борьбы я писал:

«В эти дни невольно приходят на память слова русского писателя[288]: «Бывают минуты, когда наша пошехонская страна приводит меня в изумление. Но такой минуты, чтобы сердце мое перестало болеть по ней, я положительно не запомню».

«Слова эти теперь полны для нас еще более глубокого, еще более острого содержания, чем даже тогда, когда мы – неуслышанные, одинокие – уходили в Первые походы. Ибо страдания российские умножились безмерно, у нас же – связанные руки, и на устах наших печать».

«Но мысль, но чувство, но вера наша не знают запрета».

«И теперь, в эти страшные дни в международном водовороте мы, как и прежде, одиноки. Одна сторона достаточно ясно определила свое отношение к Русскому народу и свои намерения в отношении к России… Другая, не ограничиваясь военным сотрудничеством, лицемерно восхваляет советский режим, советские достижения, советскую доблесть и, вообще,