Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

Доктор Стинчфилд опасался, что еще одна операция чревата опасной инфекцией, и поскольку моя мать не желала оставаться в Медицинском центре Калифорнийского университета, не доверяя тамошним врачам, а он всегда к ее услугам, то наилучший выход – перевезти ее в Нью-Йорк, поселить в ее прежней палате в Пресвитерианской университетской больнице и, поскольку кровообращение восстановлено, поставить ногу на вытяжку.

7 октября я встретила самолет с матерью в аэропорту имени Кеннеди, снова помогла перенести носилки в машину скорой помощи. Гипсовый корсет не снимали с 13 сентября, и моя мать была измученной, испуганной и, естественно, до крайности раздраженной. Вероятно, было бы еще хуже, если бы не чрезвычайно привлекательная блондинка, бывшая армейская медсестра, – мать держала ее за руку и ласково поглаживала, пока за нами не закрылась дверца машины. Я взяла ее за другую руку – казалось, за то время, что прошло после нашей прошлой поездки этой дорогой, ямы на ней стали еще глубже. Когда мы вкатили носилки в здание больницы, мне показалось, что весь персонал на этаже вздрогнул.

Прошло несколько часов после того, как Дитрих в последний раз выпила в самолете. Она становилась буйной и неуправляемой. Ударила медсестру, которая пыталась сделать ей укол успокоительного, выхватила шприц из рук другой и бросила его на пол. Наконец нам удалось справиться с ней. Теперь можно было снять гипс и приступить к сложной процедуре выравнивания обломков кости и постановки ноги на вытяжку.

Кости у людей в таком преклонном возрасте обычно срастаются за два или три месяца. Организму моей матери, пропитанному алкоголем, понадобилось четыре месяца – до февраля 1976 года. Я не могла понять, как она пережила все эти недели – торчащие из тела спицы, вытянутая вверх нога под грузом, полная неподвижность. Вероятно, это была настоящая пытка. При всем том она была ужасным пациентом.

Никому не разрешалось входить к ней в палату без разрешения. Она не позволяла убирать у себя чернокожим или пуэрториканкам. Медсестры были в отчаянии, бедные горничные тоже – они боялись, что потеряют работу, если врачи узнают о плачевном состоянии палаты Дитрих. По возможности я сама мыла пол, уговаривала мать быть более терпимой и демократичной, все время извинялась за ее поведение. Я попросила поставить в палату холодильник, куда она складывала заказанную больничную еду, от которой потом отказывалась.

– Еда здесь ужасная! В этой грязной больнице невозможно ничего есть! Я приказала убрать все в холодильник, чтобы ты забрала это домой, на ужин.

Иногда удавалось уговорить ее посмотреть «развлечение для низшего класса» – телевизор. Впервые увидев фильм с Робертом Редфордом, моя мать тут же безумно влюбилась в него. Это помогло. Теперь мы заказывали ей журналы, посвященные кино, – любые, в которых упоминалось о нем. Я нашла наволочку с изображением Редфорда. Дитрих была в восторге – она могла спать с ним и видеть сны.

Моя подруга, которая, словно святой Христофор, сопровождала носилки с моей матерью сначала из Парижа, а потом из Сиднея, храбро сражалась с ее пьянством, оказала первую помощь, когда мать упала, организовала рентген, пригласила врачей, упаковала все вещи из гримерки и номера в отеле, прятала ее от австралийской прессы и сопровождала носилки в Лос-Анджелес, совсем выбилась из сил. Перед возвращением домой она зашла в больницу попрощаться. И вот что услышала, едва переступив порог палаты:

– Знаете, почему я упала? Почему сломала ногу? Я как раз выходила на сцену в Сиднее, и эта подруга Марии – она подставила мне подножку!

Ложь была такой чудовищной, что моя подруга повернулась и вышла, не сказав ни слова; больше они не виделись. Она написала Дитрих подробное письмо, в котором в хронологическом порядке изложила все события, предшествовавшие злополучному падению в Сиднее, но моя мать не только не отказалась от своих слов, но даже ни на йоту не отступила от этой явной лжи, повторяя ее всем подряд. Потом она удивлялась и обижалась отсутствию моей подруги. Ведь она никогда не упрекала «ту женщину» за подножку, которая стала причиной стольких «мучений и расходов», – какое право подруга Марии имеет так обижаться? Моя мать, как обычно, отказывалась признавать правду, даже самую очевидную.

На День благодарения, в Рождество и на Новый год она буквально скрежетала зубами:

– Праздники! У всех праздники! Ты звонишь, а никто не приходит. Звонишь в кабинет врача, а трубку не берут. Весь мир остановился! Что это за одержимость праздниками? В любой стране люди находят предлог, чтобы не работать. Но хотят, чтобы им платили! Видеть не желаю никакого Санта-Клауса! Какое отношение он имеет к тому, кто родился в хлеву? Мы ведь поэтому празднуем Рождество, да? Потому что кто-то родился в хлеву?

Моя мать плохо знала Библию. Лютеранские догмы из детства в ее голове соединялись с агностическими представлениями, которые, в свою очередь, были перемешаны с суевериями. Единственное, в чем она не сомневалась, так это в том, что Бога не существует, – в противном случае Он бы объявился и делал то, что Ему говорят!

Она сердилась на то, что я не сижу все время рядом с ней – украшаю елку, готовлю это ужасное блюдо, которое называют индейкой, провожу время с семьей, – и поэтому сняла «поляроидом» свою ногу с торчащими спицами и отправила фотографии моим детям в качестве рождественских открыток, с надписью: «В это Рождество никаких денег».

Она беспрестанно звонила мне, в любое время дня и ночи. Записи в ее дневнике повторяются: «Не говорила с Марией», «Никто не пришел», «Нечего есть», «Всегда одна» и ее любимое: «Никто не звонил».

Моя мать не записывала, что сама звонила мне по десять раз в день, и посторонний человек, прочитав ее дневник, имел все основания возмутиться бездушной невнимательностью дочери.

Наконец ногу сняли с вытяжки и снова наложили гипс. Кость была еще хрупкой, и гипс оставили даже после того, как я привезла мать домой, в ее нью-йоркскую квартиру. Кровать укрепили, матрас сменили на более жесткий, ванную превратили в пункт неотложной помощи. Арендованное инвалидное кресло, стоявшее в ногах кровати, Дитрих ни разу не использовала. Она предпочитала оставаться в постели.

Отец все еще был частично парализован, и речь у него не восстановилась, но он уже достаточно окреп, чтобы вернуться домой. Когда его выносили из машины, собаки прыгали вокруг и радостно лаяли. Мне рассказали, что он заплакал, когда их увидел – понял, что он дома.

Перед возвращением в