Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

бараньих ребрышек. Повара улыбались своей ежевечерней посетительнице; каждый из них получил подписанную лично ему фотографию и был верным поклонником Дитрих. Вечно спешащие официанты и их вездесущие помощники взмахом руки приветствовали звезду и уступали дорогу ее колеснице. Ее не беспокоило, что они видят ее такой, – она знала, что никто не проболтается; кроме того, ей всегда было уютно на кухне. Я толкала инвалидное кресло среди всей этой суеты и ароматов и гадала, вспоминает ли она все те кухни, через которые мы пробегали… смеющиеся… молодые… столько лет назад.

Завершив последнее турне, мать вернулась в свою парижскую квартиру. Пол закончил среднюю школу и влюбился – в «шевроле»; Дэвиду не терпелось поехать в наш летний домик, к любимой бухточке, где он рыбачил. Я отправила надежных людей в Париж, которые умели разбавлять виски для моей матери и следили, чтобы она не переборщила с лекарствами. Теперь в фаворитах у нее числился дарвон; она купила сотни красно-серых капсул и ела их, как карамель, запивая виски. В сочетании с разного рода снотворными это был смертельно опасный коктейль. Все члены моей парижской команды получили подробные инструкции и номера моих телефонов, чтобы звонить при чрезвычайных обстоятельствах. Я отправилась на Лонг-Айленд, надеясь, что лето 1975-го проведу с семьей.

10 августа у моего отца случился обширный инсульт; врачи скорой помощи откачали его и отвезли в больницу Святого Креста в долине Сан-Фернандо, недалеко от дома. Надежд на благоприятный исход не было. Я позвонила матери, как можно аккуратнее сообщила новость и сказала, что еду в Калифорнию. Она заплакала – и сказала, что останется в Париже и будет ждать звонка от меня.

Мой сын Майкл встретил меня в аэропорту и отвез в Долину. Отец был еще жив. Правую сторону парализовало, речь отнялась, но он был жив. Я позвонила матери, обнадежила ее, как могла, смягчив критическое состояние отца; мне хотелось поберечь ее. Она задала всего один вопрос: репортеры уже приехали в больницу? Отрицательный ответ восприняла с недоверием и заявила, что я должна следить за ними, ограждать Папи от любой публичности и звонить ей каждые полчаса. Сама она останется в Париже и не отойдет от телефона, пока не узнает, что опасность миновала.

Я с облечением вздохнула, поскольку не представляла, как убедить ее не лететь к постели умирающего мужа. Давным-давно, в один из тех редких периодов, когда мы с отцом дружески беседовали, он мне сказал:

– Кот, когда я умру, проследи за тем, чтобы твоя мать не стояла над моей свежей могилой.

Это было самое меньшее, что я была готова для него сделать.

Майкл снабдил меня монетками для таксофона, напомнил о девятичасовой разнице во времени между Калифорнией и Парижем и поехал на работу.

Люди, ждущие у дверей отделения реанимации, объединены тревогой за близких и поэтому чувствуют особую близость. Возможно, они больше никогда не увидятся, они не знают имен друг друга, но общее печальное бдение соединяет их.

Мы шептали друг другу слова утешения, страстно желая поверить им, вместе молились, делились кофе и бумажными носовыми платками. Началось долгое ожидание: кто победит, жизнь или смерть.

Каждый час мне позволяли пять минут сидеть у кровати отца, наблюдая за его борьбой. Я сжимала его здоровую руку и повторяла слова, которые он не мог слышать.

– Папиляйн, я здесь. Это Кот. Я с тобой. Все будет хорошо… Все будет хорошо, я обещаю.

Мне казалось, это его успокаивало. После каждого посещения я звонила в Париж. Чем больше проходило времени, тем менее эмоциональной становилась мать; она примирилась с критическим состоянием отца и принялась раздавать указания. Больше всего ее беспокоили его дневники. Ее пугала мысль, что они могут попасть в чужие руки, что их прочтут и все ее тайны раскроются. Она приказала мне покинуть больницу, отправиться домой к отцу, забрать дневники и спрятать в надежном месте. Я считала неприемлемым обращаться с живым человеком так, словно он уже умер, но пообещала ей, что немедленно заберу драгоценные дневники. Конечно, я этого не сделала. У меня было достаточно других, более важных забот, чем репутация моей матери, боявшейся, как бы не обнаружилось, что она была далеко не идеальной женой.

Медсестры боялись, что находящихся без сознания пациентов могут обворовать, и мне отдали на хранение личные вещи отца: кошелек, золотые часы Patek Philippe, вставную челюсть. Я заметила, что среди вещей нет большого золотого перстня. Отец его никогда не снимал. Я помню, как сверкал квадратный изумруд, когда отец в гневе стискивал руки. Наверное, он хотел бы, чтобы его похоронили с этим перстнем. Теперь кольцо пропало, и я не смогу выполнить его желание, подумала я, – как будто это что-то меняло и как будто он об этом сможет узнать. Когда ждешь чьей-то смерти, в голову лезут всякие глупые мысли.

Я снова позвонила матери, но ничего нового сообщить не могла – в отличие от нее. Мне необходимо избавиться от отцовских собак, отдать их на живодерню. С истинно немецкой скрупулезностью она освобождала дом отца. Мне кажется, она, находясь далеко и не имея возможности управлять событиями, должна была как-то обозначить свою причастность. Я снова пообещала, что немедленно выполню ее указания, хотя не собиралась уничтожать все, что так любил мой отец.

Врачи приняли и одобрили мою просьбу, чтобы отцу дали умереть спокойно, не прилагая «героических» усилий для его воскрешения. Его причастили. Мы ждали. Прошел час, потом другой. Отец продолжал бороться, отказывался умирать.

Больница Святого Креста – замечательная, с квалифицированным и преданным персоналом, настоящими ангелами, но для семидесятивосьмилетнего старика с инсультом, всеми силами цеплявшегося за жизнь, требовалось учреждение, оснащенное по последнему слову техники. Мы с врачами обсудили, что желательно перевести отца в Вествуд, в Медицинский центр Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Раз он так упорно борется за жизнь, то заслуживает своего шанса. Я занялась непростой подготовкой к транспортировке умирающего пациента из одной больницы в другую. Через семь дней после обширного инсульта мой отец, подключенный к системе жизнеобеспечения, оказался в частной машине скорой помощи. Никто не верил, что он выдержит длительное путешествие. Я поехала вместе с ним. Если ему суждено умереть в пути, Тами хотела бы, чтобы я была рядом.

Когда наша машина резко затормозила у входа в Медицинский центр, мой отец был все еще жив. Опытные руки подхватили носилки и внесли в здание. Пока я заполняла необходимые бумаги, отца подключили к капельнице и к всевозможным мониторам в отделении кардиореанимации на четвертом этаже одной из