Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

– Ты слышала, умер Лукино Висконти? Помнишь, как он снимал тот фильм, с актером, который ему нравился, с его любовником, игравшим меня – в платье из «Голубого ангела»?.. А теперь, когда умер Говард Хьюз, кому достанутся все эти миллионы? Он гонялся за мной по Лас-Вегасу, пока у него не поехала крыша и он не стал затворником в окружении коробок бумажных носовых платков… А что там за шум в Америке по поводу книги о неграх? Я что-то читала о ней в Newsweek…

– Ты имеешь в виду «Корни»?

– Точно – она! Кто захочет о них читать? Она провалится, – заявила Дитрих и повесила трубку.

Она в третий раз продала ненаписанную биографию очередному американскому издателю. Отказываясь от любой помощи, советов и консультаций, она описывала свою жизнь такой, какой, по ее мнению, она ее прожила, – чистой, самоотверженной, настоящим гимном долгу, чести, добродетели и материнству.

В 1978 году ее агент принес мне запрос на участие в фильме «Прекрасный жиголо, бедный жиголо», который снимался в Германии; прокат фильма планировался по всему миру. За эпизодическую роль ей предложили огромные деньги. Каким-то образом нам нужно было добиться ее согласия. Во-первых, требовалось уговорить продюсера снимать эпизоды с ее участием в Париже. Тогда Дитрих можно было бы привозить на съемочную площадку прямо из ее квартиры и немецкие репортеры не преследовали бы ее. Во-вторых, две сцены нужно было снимать друг за другом, без перерыва. Я знала, что не смогу продержать ее трезвой больше двух дней. Кроме того, нужно было организовать все так, чтобы во время основного эпизода Дитрих сидела, а второй эпизод, в котором она входит в кадр, был сокращен так, чтобы в нем остался всего один шаг. После долгих переговоров были составлены два контракта – один моя мать в конечном итоге подписала, а о существовании второго так никогда и не узнала. Исходя из того, что Дитрих соглашается на съемки только ради денег, контракт предусматривал, что гонорар за фильм будет выплачиваться частями: крупная сумма сразу после подписания, чтобы связать ее обязательствами, следующая выплата по окончании первого дня съемки, а остаток по окончании второго дня. В секретном документе говорилось, что Мария Рива, дочь Марлен Дитрих, должна присутствовать на съемках и своим присутствием гарантировать, что мисс Дитрих будет в состоянии выполнять предусмотренные контрактом обязательства.

Таким образом, из Германии во Францию отправилась экспедиция: съемочная группа, режиссер, оператор, актеры. Они установили копию декораций, которые уже имелись в немецком съемочном павильоне, и ждали появления великой кинозвезды.

Костюм для этого фильма она поручила личному другу. На мой взгляд, именно близкая дружба стала причиной того, что модельеру изменил его хороший вкус. Он слишком талантлив, чтобы самому придумать такое: шляпа, ужасная узорчатая вуаль и весь этот жуткий наряд. Если бы фильм снимал фон Штернберг, этот образ мог бы сработать. А так моя мать была похожа на переодетого мужчину, который не слишком удачно изображает Дитрих. Я приехала в Париж и увидела, что этот жалкий наряд, который придумала моя мать в качестве маскировки, уже закончен, одобрен и готов к съемкам. Я ничем не могла ей помочь.

Мне снова пришлось разбавлять ее алкоголь. Моя работа заключалась в том, чтобы в течение следующих двух дней Дитрих была в состоянии сниматься. В начале первого дня у меня были серьезные сомнения. Она решила меня наказать. Как бы то ни было, а это я заставила ее работать, появиться перед камерой, на съемочной площадке, заполненной «незнакомцами», – для моей матери это слово всегда было синонимом «врагов». А самое главное, я пыталась отобрать у нее виски!

Мне ее было очень жалко, но ее вечное нежелание прислушиваться к советам, отвращение к любого рода инвестициям, экстравагантные привычки, наивная детская уверенность, что у нее всегда будут деньги, привели к тому, что она остро нуждалась в средствах, чтобы жить такой жизнью, к которой привыкла. Картины импрессионистов, некогда принадлежавшие ей – она потом рассказывала, что подарила их дочери, сделав своего ребенка «миллиардером», – по большей части оказались подделками, и их пришлось продать, чтобы расплатиться с донимавшими меня вымогателями.

Раскрывать матери эту печальную правду не имело смысла. Ей нужно было верить, что она одна подарила своей дочери жизнь, любовь и средства для безмятежного счастья.

Мы привезли нашу звезду во французскую студию целой и невредимой. На второй день моя мать нашла восторженную юную особу и уговорила ее тайком принести бутылку бренди в ее импровизированную гримерку. Прежде чем я нашла бутылку и смогла ее конфисковать, в ней осталась только половина содержимого. К концу второго дня моя мать была настолько пьяна, что не могла вспомнить строки песни. Я сделала то, что часто делала на ее последних концертах: жирным фломастером написала текст на больших листах белого картона и держала их рядом с камерой, чтобы моя мать могла их прочесть.

В ту ночь я уложила ее в постель. Нервы, усталость и бренди сделали свое дело. Домой она вернулась совсем больная. Опасаясь, что ее может вырвать во сне и она задохнется, я всю ночь просидела рядом. Да, у нас получилось! Мы справились! Ей заплатят весь гонорар за фильм. Это позволит оплачивать ее огромные счета – по крайней мере, какое-то время.

Возможно, мне было бы проще, живи моя мать в Нью-Йорке, но она отказалась переезжать. Слишком силен был в ней страх перед американской прессой. Она не могла забыть, как в тридцатые годы ее преследовали репортеры, когда жена фон Штернберга подала в суд на Дитрих, обвинив в «расколе семьи», не могла забыть об угрозе похищения и о годах страха, что ее обнаружат в постели многочисленных любовников. В каком-то смысле я даже испытала облегчение, потому что Европа относилась к ней как к «королевской особе» – в Париже хранить ее секреты было гораздо проще, чем в Нью-Йорке.

Париж

Падение продолжалось. Однажды вечером она отключилась в ванной – падая, схватилась за занавеску душа и сорвала ее, а утром проснулась под розовой пластиковой пленкой. Не понимая, как такое могло произойти, она позвонила мне, настаивала, что над ней подшутила горничная, которая потом «очень извинялась» за то, что прикрыла ее занавеской.

Однажды, наклонившись, она ударилась головой о край мраморного столика, и огромный синяк, расползшийся на все лицо, не сходил несколько недель. Я боялась телефонного звонка с сообщением, что тромб, образовавшийся после удара, переместился в… Когда звонил телефон, я каждый