Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

Конго, фактически перестали существовать в форме единых управляемых образований, с исторической точки зрения это не является уникальным событием. Кроме того, нет никаких существенных доказательств того, что этот процесс напрямую связан с жадностью транснациональных корпораций (Hirst и Thompson, 1999; Hall, 2000; Newman, 2004). Как я утверждаю далее (см. главу 10), многие из ключевых тезисов теоретиков глобализации (и прежде всего их концепция «новых войн») построены на необоснованных обобщениях и фактически неверных данных. Несмотря на то, что постоянное появление все более новых технологий и меняющийся характер глобальной экономики действительно оказали значительное влияние на современные войны, оно остается вторичным по отношению к силе воздействия таких давно известных факторов, как геополитика, идеология и бюрократическая власть.

По сравнению с теорией глобализации, модели рационального выбора в большей степени сосредоточены на поведении индивидов в ходе насильственных конфликтов. Исходя из предположения о том, что люди – преимущественно рациональные и своекорыстные существа, данный подход анализирует динамику принятия индивидуальных и коллективных решений. Несмотря на значительное разнообразие моделей рационального выбора, все они рассматривают людей как стремящихся к максимизации полезности и выбирающих наилучшее из возможных действий, исходя из своих в основном универсальных предпочтений. Несмотря на то, что действия человека обычно ограничены опытом и социальными нормами, утверждается, что в большинстве случаев человеческое поведение можно объяснить и предсказать, обратившись к инструментальной рациональности индивидов (Elster, 1985; Hechter, 1995; Boudon, 2003).

Применительно к изучению войны эта модель фокусируется на мотивации людей, участвующих в насильственном поведении (Fearon, 1995; Wintrobe, 2006; Laitin, 1995, 2000, 2007). Война и насилие рассматриваются с точки зрения экономических выгод и потерь. Лэйтин (Laitin, 2007: 22) прямо говорит об этом: «Если и существует экономический мотив для гражданской войны… то он заключается в ожидании получения тех выгод, которые дает право собственности на государственные активы». Основной аргумент заключается в том, что применение насилия сопряжено с риском и с экономической точки зрения является дорогостоящей стратегией, часто приводящей к результатам, которые не выгодны ни одной из сторон, участвующих в конфликте. Поэтому внимание исследователей было сосредоточено на обосновании применения насилия в межгрупповых взаимоотношениях. Например, Фирон (Fearon, 1994, 1995), Вейнгаст (Weingast, 1998) и Уолтер (Walter, 2002) анализируют роль доверия в контексте гражданских войн. Поскольку военная обстановка порождает индивидуальную незащищенность, для вовлеченных в конфликт сторон становится крайне важно знать, кому можно доверять. Войны трудно остановить, поскольку ни одна из сторон не готова доверять номинальному обязательству своих оппонентов опустить оружие. Сложность подобного выбора изучается в контексте проблем теории игр, например, таких, как «дилемма заключенного» или «игра в цыпленка», которые демонстрируют, как индивидуальная рациональность часто приводит к коллективной иррациональности. В многоэтническом контексте недавно созданных независимых государств, например, в постколониальном или посткоммунистическом пространстве, может возникать проблема «надежности обязательств» (Fearon, 1994), когда в группе, представляющей меньшинство, появляются сомнения в приверженности доминирующей группы обещанию обеспечить полное представительство и защиту. В результате отдельные представители меньшинства могут решить, что для них рациональнее отделиться, чем ждать и смотреть, будут ли соблюдаться их права и интересы. Кроме того, сторонники теории рационального выбора утверждают, что по мере активизации военных действий становится все труднее получить достоверную информацию, поэтому «информационная асимметрия» и монополизация СМИ оказывают непосредственное влияние на решение отдельных людей о том, стоит им принимать участие в войне или нет. Так, если индивиды в группе подвергаются бомбардировке сообщениями о том, что враг вряд ли прекратит насилие, пока не уничтожит полностью всю группу, большинство индивидов из этой группы, действуя рационально, решат вступить в сражение с таким врагом (Weingast, 1998). Таким образом, во всех подобных исследованиях приоритет отдается инструментальной рациональности и экономическим возможностям актора, а насилие интерпретируется как (часто непреднамеренный) результат принятия рациональных решений.

Несмотря на то, что утилитарные модели широко применяются в изучении насилия, до сих пор не хватает комплексных социологических исследований войн, проведенных с опорой на эту основу. Наиболее глубоки в этом смысле труды Статиса Каливаса, посвященные динамике гражданских войн. Хотя его идеи представлены в целом ряде недавних публикаций (Kalyvas, 2003, 2005, 2007, 2008), наиболее полно они сформулированы в его книге «Логика насилия в гражданской войне» (Kalyvas, The Logic of Violence in Civil War, 2006). Поскольку эта книга является важной вехой в рационалистической традиции социологических исследований войны, крайне важно критически проанализировать представленные в ней аргументы, что позволит продемонстрировать слабости, присущие утилитарному подходу.

В противовес распространенным взглядам и журналистским публикациям, в которых война представляется как продукт иррационального поведения, коллективного безумия и хаоса, Каливас стремится показать, что коллективное насилие имеет логическую структуру. В частности, он фокусируется на избирательном применении насилия в гражданских войнах, утверждая, что насилие возникает вследствие того, что вражда местных субъектов пересекается со стратегиями и мотивами политических элит. Другими словами, местные акторы переносят свои частные обиды на более широкие политические нарративы, сформулированные представляющими центральную власть элитами. В этом случае гражданские войны не следует понимать как события, в которых каждый сегмент политической жизни становится политизированным. Напротив, они создают ситуации, в которых приватизируется сама политика: соседи пишут доносы, чтобы свести личные счеты. По сути, Каливас утверждает, что для лучшего понимания такого явления, как гражданские войны, их необходимо рассматривать на микрокосмическом уровне – местных противоречий и конфликтов, – а не в макроидеологических официальных рамках, которые обычно используются – как внутри страны, так и за ее пределами – для объяснения сути возникшего раскола.

Несмотря на то, что насилие как стратегический прием часто используется различными группами и отдельными лицами, его нельзя свести к простой матрице индивидуальной рациональности, согласно которой участники стремятся в максимальной степени использовать имеющиеся возможности или оптимизировать результаты. Напротив, насильственные действия – это динамичный, сложный интерактивный процесс, который не вписывается в гоббсовский образ войны всех против всех. По мнению Каливаса, насилие не является неотъемлемой частью человеческой природы, и возникает оно именно потому, что люди испытывают к нему отвращение. Вопреки распространенному мнению, ход гражданской войны не характеризуется непрерывным насилием между противоборствующими группами; гораздо чаще оно применяется местными лидерами для контроля над деятельностью своих собственных групп. Как показывает Каливас, большинство жестокостей происходит либо когда один социальный субъект обладает практически статусом гегемона, либо когда ни один из нескольких конкурирующих субъектов не контролирует полностью определенную территорию. Степень и масштабы жестокости зверств во время гражданской войны сопоставимы с беспощадностью бандитизма, поскольку в основе и одного, и другого лежат схожие принципы. Насилие служит сдерживающим фактором: наглядным напоминанием о способности контролирующего субъекта обнаруживать факты неповиновения и наказывать за него. В ситуации, когда субъекту удается добиться