Читать книгу - "Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер"

– мы начинаем убеждаться в теоретических возможностях, которые открывает перед нами сравнение фотографии и живописи.

Если мы признаем факт, что фотография причинно обусловлена феноменами, а картины указывают на феномены (то есть обозначают их), мы можем проанализировать разницу между причинными и семиотическими объяснениями. Тогда фотография получает объяснение, когда мы постигаем электромагнетические, химические и другие процессы, которые служат ее причинами, а нарисованная картина получает «объяснение», когда мы замечаем ту «интенциональность», которая получила в ней свое выражение. Впрочем, настоящее эссе не намерено вступать в дискуссию по этой, пускай и увлекательной, проблеме. На то есть основание: и фотография, и живопись проистекают из весьма сложных и противоречивых движений. В акте рисования, как и в акте фотографирования, есть субъективные фазы, и их так много, что становится более чем проблематично отличить объективность от субъективности. Если мы хотим провести различие между живописью и фотографией – а это сделать необходимо, если мы хотим понять наше отношение к миру, – мы должны в первую очередь исследовать оба эти жеста, производимые фотографией и живописью.

Исследование жеста фотографирования представляется необходимым подготовительным шагом для изучения фотографии и сравнения ее с живописью. Именно на это нацелено настоящее эссе.

Однако как только мы приступаем к описанию жестов фотографа, мы в удивлении останавливаемся перед одним странным фактом. То, что мы делаем, кажется попыткой «сфотографировать» эти жесты – пускай и в метафорическом смысле. Фотография – это двумерное «описание» жеста, покуда под «описанием» мы понимаем перевод из одного контекста в другой. Фотография курящего трубку человека – это описание жеста курения посредством перевода этого жеста из четырех измерений – в два. Ее элементами «манипулируют» через сам жест (упрощая: посредством света, который излучают тела, движущиеся в акте курения). Набранное на машинке описание фотографа, напротив, состоит из элементов (букв на печатной машинке), которые не состоят ни в каком каузальном отношении к описываемому жесту. Стало быть, мы заблуждаемся, если идем на поводу у мысли, что, когда мы пишем о субъекте жеста фотографирования, мы – в известном, пускай и метафорическом, смысле – фотографируем как раз этого субъекта. Поэтому фотография не должна служить нам моделью для описания жеста фотографирования. И на это стоит обратить внимание, потому что здесь мы на примере видим, насколько велик риск влияния орудий на нашу мысль. Сначала мы изобретаем фотографию как орудие «объективного» зрения, а затем мы фотографическим зрением пытаемся рассматривать саму фотографию. Господство орудия угнетает нашу мысль на разных уровнях, и некоторые из них менее очевидны, чем другие. Мы не можем позволить орудиям оседлать нас и скакать верхом. В данном случае нам не следует рассматривать жест фотографирования так, словно мы его фотографируем, а вместо этого мы должны посмотреть на него так, словно мы ничего о нем не знаем, словно мы смотрим на него впервые совершенно невинным взглядом, если мы хотим узнать, что при этом происходит «на самом деле».

Хотя затея эта и кажется совсем не трудной, она всё-таки трудна. Мы имеем перед собой недостаточно определенную ситуацию. Скажем, мы в салоне. Некий человек сидит на стуле и курит трубку. Кроме того, есть еще один человек, который держит аппарат. Оба ведут себя непривычным образом, если под «привычным» понимать «подобающий салону». Курящий трубку человек как будто курит ее не для того, чтобы курить, а для чего-то еще. Нам кажется, будто он «играет» в курение, хотя основания этого нам понять трудно. Человек с аппаратом, напротив, весьма своеобразно снует кругами. Если мы вознамеримся описать его траекторию, то она покажет нам центральную точку сцены, а курящий позволит объяснить круг, по которому человек снует в поле зрения. Это примечательно, потому что показывает, что данная ситуация структурирована не столько соотношением образующих ее элементов, сколько намерением, интенцией исследователя. Поэтому речь идет не об «объективном» описании, если понимать под этим независимое описание с точки зрения исследователя. Как раз наоборот, описываемая ситуация «кадрируется» здесь исследователем. Но слово «кадрировать», разумеется, это понятие из области фотографии, которое показывает, насколько трудно отказаться от фотографической модели при наблюдении. Это предполагает, что фотографии – вовсе не «объективные» описания. Постараемся удержать в памяти этот образ и попытаемся снова забыть фотографическую модель.

Центром ситуации выступает человек с аппаратом, который, однако, движется. Вместе с тем странно говорить о центре, находящемся в движении относительно периферии. Если центр движется, то относительно наблюдателя, а вместе с ним движется и вся ситуация. Следовательно, мы должны допустить, что, наблюдая за человеком с аппаратом, мы видим движение всей ситуации в целом, которая включает и сидящего на стуле человека. Нам трудно с этим согласиться, поскольку мы привыкли считать, что сидящий не движется, и поскольку мы привыкли так считать, мы думаем, что именно это и видим.

Фактически, концентрируя внимание на сидящем мужчине, мы видим, что ситуация приходит в состояние покоя, а движется в ней человек с аппаратом; когда же мы, напротив, сосредотачиваемся на человеке с аппаратом, двигаться начинает ситуация, а человек на стуле становится неподвижной частью подвижной ситуации. Помимо прочего, это наводит на мысль, что коперниканская революция – результат смены местоположения, а не более «подлинный» взгляд на вещи по сравнению с системой птолемеевской. Иными словами, человек с аппаратом движется не для того, чтобы отыскать наиболее подходящую точку для фотографирования неизменной ситуации (хотя он может думать, что именно этим он и занят). В действительности он ищет местоположение, которое более всего соответствует его намерению зафиксировать подвижную ситуацию.

Тем не менее возникает следующая проблема: человек с аппаратом располагается в центре ситуации только для нас как наблюдателей, но не для себя самого. Он считает, что находится снаружи, поскольку он наблюдает за ситуацией. Для него средоточие ситуации – сидящий на стуле человек, потому что именно на нем сконцентрировано его внимание. И мы тоже, находясь в комнате и наблюдая за человеком с аппаратом, образуем с его точки зрения часть ситуации. Мы можем поддаться искушению счесть, что речь идет о двух разных ситуациях. Центром первой ситуации оказывается человек с аппаратом, и мы его трансцендируем, а центром второй – человек на стуле, и мы в ней участвуем. Две разные, но взаимопроникающие ситуации. В действительности же речь идет об одной-единственной ситуации. Мы можем установить это по тому, что способны освободиться от роли наблюдателя и рассматривать самих себя как часть ситуации, и так же, в свою очередь, может поступить человек с аппаратом. Когда мы наблюдаем за его жестами, мы фактически можем заметить, что определенные его движения похожи на попытки