Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

– не знаю, доброе или злое, божеское или бесовское – но нечеловеческое» (Мережковский Д.С. Сочинения: в 4 т. Т. 2. М., 1990. С. 414, 415). Вообще, в отличие от большинства исследователей, Мережковский не боялся проводить прямые параллели между Петром Великим и Макиавелли. Это позволило мне еще в 1995 г. сделать вывод: «То, что эти фигуры если не одного размера, то, во всяком случае, – одного ряда, интуитивно почувствовал Д.С. Мережковский, у которого в трилогии “Христос и Антихрист”» присутствуют и Макиавелли, и Петр – правда, в разных романах» (Кара-Мурза А.А. «Новое варварство» как проблема российской цивилизации. С. 64).

942

Федотов Г.П. Три столицы // Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Избранные статьи по философии русской истории и культуры. СПб., 1991, т. 1. С. 51. Федотов завершает этот яркий и глубокий фрагмент (одну из вершин русской историософии Серебряного века) словами: «Размышляя об этой борьбе перед кумиром Фальконе(та), как не смутиться, не спросить себя: кто же здесь змей, кто змееборец? Царь ли сражает гидру революции, или революция сражает гидру царизма? Мы знаем земное лицо Петра – искаженное, дьявольское лицо, хранящее следы божественного замысла, столь легко восстанавливаемого искусством. Мы знаем лица революционеров – как лица архангелов, опаленные печалью. В жестокой схватке отца и сына стираются человеческие черты. Кажется, что не руки и ноги, а змеиные кольца обвились и давят друг друга, и яд истекает из разверстых пастей. Когда начиналась битва, трудно было решить: где демон, где ангел? Когда она кончилась, на земле корчились два змеиных трупа» (там же. С. 52).

943

Федотов Г.П. Певец Империи и свободы. // Федотов Г.П. Судьба и грехи России. СПб., 1992, т. 2. С. 145. Несмотря на убедительную логику Федотова, советская (а иногда и постсоветская) литературоведческая «классика» (возможно, просто не знакомая с текстами русского эмигранта) продолжала утверждать, что в поэме «Медный всадник» лишь два героя – «Петр Великий» и «мелкий чиновник Евгений», а катастрофическое наводнение является лишь «событием», связавшим судьбы двух персонажей. Это прямо утверждал, например, Н.В. Измайлов: «В поэме, или “Петербургской повести”, как очень точно назвал ее в подзаголовке сам Пушкин, два основных персонажа, два героя, определяющих две сплетенные между собою и сталкивающиеся идейно-тематические линии: первый из героев – Петр Великий, “могучий властелин судьбы”, “строитель чудотворный”, создатель города «под морем», продолжающий как личность жить и после смерти в памятнике, давшем поэме ее заглавие; другой – Евгений, мелкий чиновник из обедневшего дворянского рода, опустившийся до мещанского уровня, “ничтожный герой”, вошедший в 30-х годах в творческий кругозор Пушкина из окружающего быта… Эти два, казалось бы, неизмеримо далеко стоящих друг от друга героя оказываются связанными событием… – петербургским наводнением 7 ноября 1824 г.» (Измайлов Н.В. «Медный всадник» А.С. Пушкина. История замысла и создания, публикации и изучения… С. 148–149). Разумеется, в такой оптике «макиавеллиевский» контекст пушкинской поэмы не мог быть уловлен.

944

Федотов Г.П. Певец Империи и свободы… С. 146–147. В том, что Федотов ни разу (насколько нам известно) не проводил прямых параллелей между «Государем» и «Медным всадником», нет ничего странного. Наивно было бы думать, что Федотов, слушавший исторические курсы в Берлинском и Йенском университетах, специализировавшийся на историко-филологическом университете по средневековой истории Италии и Франции у самого И.М. Гревса, проживший несколько лет в Италии и конкретно во Флоренции (городе, в котором Макиавелли является одной из центральных символических фигур), не обратил никакого внимания на «итальянский» контекст сочинения любимого им Пушкина. Скорее можно предположить обратное: общеизвестная в культурной Европе тема Макиавелли о «Государе», побеждающим варварскую стихию, была для Федотова органичной до обыденности, и он посчитал ненужной тривиальностью это впрямую декларировать.

945

См., например, горькие слова Федотова в статье «Польша и мы» (1939): «Всесветные печальники, готовые отречься от себя, от России ради всечеловечества, кажется, для одной Польши не нашли слова участия, простого сострадания. Так и прошли мимо – в лучшем случае. В худшем – мы имеем оду Пушкина и пародийные эпизоды Достоевского. Издевательство над поляком стало одной из типичных тем русской литературы» (Федотов Г.П. Защита России, Париж, 1988. С. 265).

946

Интересно, что параллельно с обработкой «Истории Пугачева» и работой над «Медным всадником» в свою вторую «болдинскую осень» (октябрь – начало ноября 1833 г.) Пушкин закончил и переписал набело переводы двух баллад А. Мицкевича – «Будрыс и его сыновья» и «Воевода». Н.В. Измайлов полагает, что работа над этими переводами (возможно, начатыми ранее) активно велась весь октябрь 1833 г., «когда Пушкин имел в руках издание стихотворений Мицкевича и много думал о своем польском друге» (Измайлов Н.В. «Медный всадник» А.С. Пушкина. С. 187).

947

В литературе продолжаются споры о рисунке, сделанном пером Пушкина на черновой рукописи «Тазита» (и, несомненно, ранее, чем был написан текст). На рисунке – фалько-нетовский памятник Петру: скала, на ней конь, попирающий змею, но всадник отсутствует; к коню, сначала не имевшему ни седла, ни уздечки, позднее были тщательно пририсованы и то, и другое. Еще в начале 1930-х гг. А.М. Эфрос выдвинул версию, что «рисунок связан с первым замыслом “Медного Всадника”: с постамента исчезает Петр, но не вместе с конем, как в окончательной редакции, а один, то есть Евгения преследует бронзовая фигура Петра, как мраморная фигура Командора убивает Дон-Жуана в “Каменном госте”». Эфрос датировал рисунок примерно 1829-м годом. (См.: Эфрос А. Рисунки поэта. М., 1933. С. 293, 423). Позднее Н.В. Измайлов прямо связал загадочный рисунок Пушкина с его встречами с Мицкевичем: «Не следует забывать, что… летом и осенью 1828 г. происходили встречи Пушкина с А. Мицкевичем, одна из которых – на площади у памятника Петра – послужила основой для позднейшего стихотворения Мицкевича… Беседы их во время этих встреч (при участии П.А. Вяземского) несомненно отразились в замысле и в историко-философском содержании «Медного Всадника». Возможно, что и рисунок Пушкина в какой-то мере отражает эти беседы у памятника» (Измайлов В.Н. «Медный всадник» А.С. Пушкина. С. 182).

948

Этот пушкинский черновик некоторое время находился в собрании Великого князя Константина Константиновича, а позднее, согласно его завещанию, был передан в Пушкинский Дом при Российской Академии наук. Как установлено Н.В. Измайловым, пушкинский набросок незаконченного стихотворного ответа Мицкевичу относится к лету-осени 1833 г., а не к 1834 г., как считалось ранее (Измайлов Н.В. «Медный всадник» А.С. Пушкина.