Читать книгу - "После нас ничего не осталось - Даша Черничная"

Сон приходит тревожный, рваный. Просыпаюсь в поту под раздражающий звон будильника и иду в душ.

Собираюсь на работу как обычно. Так, словно он не появлялся в моей жизни.

На кухне ем овсяную кашу с чаем и смотрю на стену около двери. Там он целовал меня, а я, замерев, заставляла себя держать глаза открытыми, чтобы видеть его — человека, толкнувшего меня в спину.

Потому что закрой я глаза… возможно, сделала бы то, за что ненавидела бы себя сейчас, — ответила ему.

Дорога на работу, встреча с коллегами, раздача небольших сувениров. Дневная рутина затягивает меня, и я лишь рада этому.

Ближе к вечеру, когда поток пациентов заканчивается, иду в отделение нейрохирургии к Петру. У меня есть вопрос по моей пациентке, которой провели операцию в другом городе и она дала осложнение на эндокринную систему.

Оперировал однокурсник Олейника, мне нужно знать о его методах.

— Привет, — заглядываю к нему в кабинет.

— Привет, Тома, я ждал тебя, — я прохожу в кабинет, и Петр, улыбаясь, говорит: — Отлично выглядишь, отпуск пошел тебе на пользу!

— И не поспоришь, — киваю и останавливаюсь напротив него, протягиваю копии документов.

Мы сидим с Петром какое-то время, обсуждаем ситуацию и возможные пути ее решения; один из них — новая операция. Когда мы заканчиваем, я благодарю его и поднимаюсь.

— Том, а ты насчет дочери Лазарева ничего не хочешь спросить? — интересуется у меня, следя за моей реакцией.

— Она твоя пациентка. Не моя, — отвечаю твердо.

— Пока тебя не было, Лазарев справлялся о тебе у Демьяна Родионовича, — не сводит с меня взгляда. — Я случайно услышал, потому что пришел к нему подписать кое-что.

Струна, молчавшая две недели, неконтролируемо дергается.

— И что главный ответил? — отсутствие интереса больше не получается изображать.

— Правду. Что ты ты уехала в отпуск. Не знаю, чего он хотел от тебя, но определенно был в недоумении.

— В недоумении оттого, что узнал страшный факт — люди ходят в отпуск? — мой смех выходит неискренним.

— Прости, что лезу не в свое дело, но вас что-то связывает? Потому что Лазарев после разговора с главным наехал на свою шестерку.

— Петь, ты что же, сплетни решил собрать? — спрашиваю веселясь, лишь бы не показывать, что эта новость задевает меня.

— Не знаю, Том, — отвечает без улыбки. — Просто мне не по себе, понимаешь?

— Перестань, тебе не о чем переживать. Думаю, Лазарев просто испугался, что в случае отката в состоянии его дочери я буду далеко и не смогу вас проконсультировать. Не ищи заговор там, где его нет.

И поражаюсь тому, как складно у меня получается врать.

— Я пойду, — в последний раз улыбаюсь Петру и выхожу из его кабинета.

Ноги ватные и подкашиваются. Я иду по коридору мимо палат и сворачиваю к лестнице, но не спускаюсь по ней, а остаюсь на площадке — тут есть неприметная дверь на балкон, выходящий на задний двор больницы.

Выбираюсь на воздух, закрываю за собой дверь и опираюсь на нее спиной. В моем кармане лежат сигареты, к которым я пристрастилась в последнее время. Достаю пачку, закуриваю и прикрываю глаза.

Я фантазирую о том, как перебираюсь на Сахалин — максимально далеко от Лазарева, и забываю о его существовании.

Что тебе нужно от меня, черт возьми?

Оставь меня в покое.

Уйди из моей жизни, из моих мыслый, хватит мучить меня.

Сбоку слышится шорох. У стены стоит старый шкаф, и я заглядываю за него.

На полу сидит девочка, рядом лежат ходунки. И как я раньше не обратила на них внимания?

Тушу сигарету и сажусь на корточки перед девочкой.

Она смотрит на меня с интересом, изучая. У нее темные, немного вьющиеся волосы и совершенно контрастные зеленые глаза. Худенькая, бледная.

— Ты кто? — спрашивает меня звонким голоском.

— Врач. А ты кто?

Глава 26.

* Тамара *

— А я девочка. Ты какой врач? — спрашивает с очень серьезным видом.

— Эндокринолог.

— Что ты лечишь?

— То, что не видно, — гормоны. Знаешь, что это такое?

Девочка смешно морщится, задумываясь.

— Нет, не знаю. Я тебя раньше тут не встречала.

— Я работаю в другом отделении, сюда зашла поговорить с коллегой.

— Понятно. Ты курила. Курить плохо.

— Согласна, — вздыхаю с улыбкой.

— Если взрослые знают, что курить опасно для здоровья, почему они это делают?

Сажусь на пол рядом с девочкой:

— Взрослые делают много нелогичных вещей — например, думают о человеке, которого должны ненавидеть, слишком часто.

— Взрослые странные, — выносит вердикт.

— И не поспоришь. Почему ты тут сидишь?

— Я упала.

— Это плохо.

— И больно, вообще-то, — говорит немного обиженно.

Невольно улыбка трогает мои губы. Девчушка очень интересная. Какая-то слишком серьезная для своего возраста. Сколько ей? Лет девять?

— Мне было хорошо, я просилась погулять, но никто не разрешал, — говорит обиженно. — А я устала лежать, это скучно.

Я вижу на ее голове участок с выбритыми волосами — значит, девочку прооперировали.

Морщу нос:

— Да, понимаю. Лежать в больнице совсем не весело.

— Ты когда-нибудь лежала в больнице? — спрашивает с интересом.

Я опускаю взгляд на шрам на руке, провожу по нему пальцем. В тот день я лишилась не только возможности оперировать, но и потеряла своего ребенка.

— Лежала однажды, — признаюсь ей.

— Меня возили в коляске, потом я пробовала ходить на странной штуковине, и у меня получалось. А сегодня сама встала с кровати и взяла ходунки. Думала, погуляю, пока никто не видит. Потом я спряталась тут, потому что меня стали искать, а я не хочу обратно в палату.

— Такие скачки в самочувствии частое дело. Ты, конечно, поспешила встать на ноги самостоятельно. Ты же могла упасть с лестницы, понимаешь? — спрашиваю ее мягко, без осуждения.

— Да, — отвечает тихо, пожимая плечами. — Наверное.

Надо бы поскорее вернуть ее в палату и сказать Олейнику, что у него тут беглянка нашлась.

— Придется отвести тебя обратно в палату, — говорю с сочувствием.

— Жаль, — она поджимает губы и кивает на улицу за моей спиной. — Тут красиво. Мне пока вообще не разрешают выходить.

Я перевожу взгляд на листву деревьев, движущуюся