Читать книгу - "После нас ничего не осталось - Даша Черничная"

— Отблагодарила за цветы? — спрашивает равнодушно, и лишь уголок его губы дергается в оскале, который он пытается сдержать.

— Отблагодарила, — я захожу следом за ним на кухню и, сложив руки за спиной, опираюсь о стену около двери.

— Да-а, — тянет Илья и демонстративно проходится по мне темным, колючим взглядом, выразительно останавливаясь на моем декольте. — Я вижу.

Опускаю взгляд на кромку белья в вырезе рубашки.

Я совсем забыла, что расстегнула несколько верхних пуговиц. Руки сами дергаются, чтобы как можно быстрее закрыться от Ильи, но они прижаты моим телом к стене, так что я остаюсь спокойной перед бывшим мужем.

Илья не сводит с меня взгляда, и я медленно высвобождаю руки и принимаюсь неторопливо застегивать пуговицы.

— Надеюсь, ты нашел, что искал, в моем декольте.

— Искал твою нравственность, но забыл, что у тебя ее нет, — поднимает на меня взгляд.

— И кто это мне тут рассказывает про нравственность? Человек, который не задумываясь сломал пальцы другому человеку? Я уже молчу про остальные твои грехи.

Илья сжимает челюсти так, что я вижу, как ходят его желваки.

— Зачем ты пришел ко мне, Илья? — складываю руки в замок, не двигаясь с места.

Лазарев медленно, словно специально нервируя меня, поднимается со стула.

— Хотел посмотреть, как живет моя бывшая жена, — отвечает ровно и показательно осматривает кухню. — Ничего выдающегося в этой квартире нет.

Затем опускает взгляд на меня и снова делает шаг.

— Как и в ее хозяйке.

— Что ж, тогда, думаю, тебе стоит поторопиться к другой хозяйке, достойной тебя, — теперь уже я дергаю уголком губы, но лишь в легкой и предвкушающей улыбке. — Например, к матери твоей дочери.

Наверное, я играю грязно. Наверное, сейчас тот самый момент, когда мне стоит начать стыдиться собственных слов, но я продолжаю, видя вытягивающееся лицо Лазарева.

— Уверена, она создает отменный уют в твоем новом доме. — Я прикладываю указательный палец к нижней губе, на которой до сих пор осталась красная помада. — Хотя если бы у тебя была выдающаяся женщина, она бы не отошла от постели своего ребенка.

Лазарев пронзает меня колючим взглядом, от которого веет могильным холодом.

Что ж, хоть что-то у нас общее, не так ли?

— Что, Лазарев, куда дел свою мадонну? — сдержаться не выходит, и я выплевываю ему в лицо: — Так же, как и меня, блудницу, выставил за порог?

— Тебя это не касается, — рубит каждое слово, словно топором.

— Как и тебя моя жизнь. Мой дом, моя работа, мужчины, которые окружают меня. — Хочется плюнуть ему в лицо, схватить за грудки и встряхнуть так сильно, чтобы клацнули его зубы, чтобы все внутренности скрутило в жгут от боли. — Но ты продолжаешь приходит ко мне. Касаться меня. Разговаривать со мной.

Илья делает еще шаг ко мне. Следом еще один.

Бежать некуда — позади меня стена, и все, что я могу — вжиматься в нее.

Лазарев подходит ко мне вплотную. Он наклоняется надо мной, а я не свожу с него взгляда, не моргаю, не дышу. Только сердце в груди бьется с силой, пригоняя к щекам кровь.

Неожиданно рука Ильи взлетает вверх, и я не успеваю сделать хоть что-то, как пятерня ложится мне на подбородок, плотно сжимая его и в противовес этой грубости он аккуратно поднимает мое лицо, заставляя посмотреть ему в глаза.

Я бы могла назвать это нежностью, если бы Илья знал, что это такое.

— Твой проклятый рот, как много лжи он скормил мне?

Илья склоняет голову, приближаясь к моему лицу, а я хватаюсь за его руку, пытаясь сделать хоть что-то, но все безрезультатно.

Мы сталкиваемся взглядами. Я смотрю в пучину мрака, в котором оказался похоронен наш брак и наши отношения, наша любовь, и вижу только черноту и разруху.

Он проводит большим пальцем по моему рту, размазывая помаду, которую я наносила с ювелирной осторожностью, и наклоняется еще ближе, обдавая меня своим дыханием:

— Ты целовала его, этого идиота, который принес тебе цветы?

Сжимаю рот с такой силой, насколько это возможно, всем своим видом показывая, что не буду отвечать, и Илья принимает это как вызов.

Одна его рука так и держит меня за подбородок, вторую он опускает мне на талию, грубо сжимая ее, и впечатывает мое тело в камень своего. Не дав сделать вдох, накрывает мои губы в яростном поцелуе.

Глава 24.

* Илья *

Чертово время утекает сквозь пальцы, откидывая меня далеко назад, в то время, когда я впервые увидел ее.

Тамара работала в кофейне официанткой, а я зашел туда с другом, которого не видел несколько лет.

Она была одета скромно, в ней не было ничего вызывающего, кроме улыбки. Искренней, чистой, открытой — я не видел таких улыбок, обращенных ко мне.

Волосы у Томы были закручены в странный пучок, проткнутый карандашом.

Она казалась простой, без фальши, надменности, ее душа не была продана никому — чистая, незамутненная, она отражалась в свете глаз и мягкой улыбке, в ее открытом этому конченому миру взгляде.

Увидев раз, я больше не смог ее отпустить.

Тамара делала несколько попыток сопротивления, отказывала мне во встречах, наверняка опасаясь меня, но после сдалась.

И я ее уже никогда не отпускал.

Это «никогда» продлилось ровно десять лет, как раз до того момента, когда я, назвав ее лживой сукой, выставил за порог своего дома. Вычеркнул из своей жизни, избавившись от всех вещей, которые могли напоминать о ней.

Хаски, которых она так любила, — я подарил их ей в очередной год, когда она так и не смогла забеременеть, — скулили и смотрели на меня как на предателя.

Я запретил себе вспоминать о ней, о ее взгляде, голосе, губах, которые так любил целовать.

И все ради того, чтобы спустя десять лет, наплевав на собственные установки, вернуться обратно, к истокам, к воспоминаниям, от которых я решительно избавился много лет назад.

Я целую Тамару.

Целую так, будто задыхаюсь, а она кислород, жизненно необходимый мне. Кусаю ее губы, провожу по ним языком. Мои руки вжимают ее тело в мое так сильно, что она не может пошевелиться.

Запускаю руку в ее темные волосы, сжимая их у корней. Я схожу с ума, в голове туман,