Читать книгу - "Право сильного - Юлия Арниева"

В восемь. Дороги просохли, Дик рассчитывает пройти большую часть пути засветло.

— В восемь, — повторил Артур и опустился в кресло у камина, из чего следовало, что минута обещает затянуться. — Значит, ужинать придется раньше. Питерс уже уложил все, кроме моего халата, и теперь стережет его с преданностью, которой я тщетно добивался от него тридцать лет.

Я улыбнулась и снова опустила перо на бумагу, но Артур уже успел заметить лежавшие рядом два смятых листа.

— Что вы пишете с таким несчастным лицом, Катрин?

— Письмо Мюррею. Третий раз.

— Что же в нем такого трудного?

— Все. Я предлагаю ему оставить налаженное дело в Лидсе ради пустоши в Норфолке, а предложить взамен пока могу только землю и обещания. Стоит написать чуть теплее — выходит, будто я его уговариваю. Чуть суше — будто оказываю милость.

— В таком случае пишите суше.

Я подняла голову.

— Вот как?

— Разумеется. Уговаривают обычно тогда, когда предложение недостаточно хорошо само по себе. У вас полтораста акров земли, вода и возможность построить дело по собственному разумению. Если мистер Мюррей человек деловой, восклицательные знаки едва ли улучшат эти условия.

— Иногда вы бываете удивительно полезны.

— Прошу никому об этом не рассказывать. В моем возрасте репутацию уже поздно заводить заново.

Я снова взялась за перо, но написать успела всего несколько слов, когда в дверь негромко постучали. На пороге появилась Сара с ведерком для золы, совками и щеткой и, увидев Артура у камина, тут же попятилась.

— Прошу прощения, миледи… милорд… я позже…

— Проходи, Сара. Занимайся.

Она еще раз поклонилась и направилась к камину. Я вернулась к письму, Артур развернул газету, а за спиной у меня зашуршало, звякнул совок о ведерко. Сара выгребала золу с особенной тщательностью, какая появлялась у прислуги, стоило обоим хозяевам оказаться в одной комнате, и вскоре я почти перестала обращать на нее внимание.

Поэтому обернулась только на мягкий шелест упавшей бумаги.

— Ох…

Сара стояла на коленях возле стола среди рассыпавшихся листов и смотрела на них так, будто уронила по меньшей мере севрскую вазу.

— Простите, миледи. Юбкой зацепила. Я сейчас, я все соберу.

Она торопливо принялась подбирать листы и от спешки лишь раздвинула несколько еще дальше. Наконец собрала, поднялась, положила стопку на край стола — и замерла.

— Миледи…

— Что еще?

— Я их замарала. Руки в саже. Простите, я не подумала.

Я взяла лист. Нижняя кромка была испачкана там, где Сара хваталась за бумагу, а выше, на чистом поле, остались четыре отчетливых следа: три от пальцев и один, немного смазанный, от большого.

— Ничего страшного, Сара. Это черновик. Заканчивай с камином и ступай.

Она домела золу, забрала ведерко и вышла, еще раз извинившись у самых дверей. Я машинально хотела отложить испорченный лист к остальным, но задержала взгляд на четырех темных следах.

Линии были видны даже без лупы: тонкие, тесные, они огибали одна другую, сходились, расходились и на каждом отпечатке ложились иначе.

Я знала, что одинаковых отпечатков не бывает. Знала и то, какую службу они когда-нибудь сослужат полиции, но дальше начиналась область, о которой я имела самые смутные представления: чем проявляют невидимый след, как его сохраняют, с чем сравнивают. Впрочем, сейчас меня занимало другое. Артур сидел в трех шагах от меня, и преподнести ему готовое знание было бы куда труднее, чем получить его заново у него на глазах.

— Катрин.

— М-м?

— Вы уже довольно долго рассматриваете грязный черновик. Боюсь, мистер Мюррей начнет стареть, так и не получив вашего письма.

Я поднесла лист ближе к окну.

— Артур, взгляните.

— На сажу?

— На следы.

Он отложил газету, поднялся и подошел ко мне. Лист сначала отставил на привычное расстояние, затем без всяких просьб протянул руку за лупой.

— Вижу грязные пальцы вашей горничной. Признаться, в моем возрасте я надеялся, что самое удивительное мне уже показывали.

— Посмотрите на линии. У каждого пальца они другие.

Артур послушно посмотрел еще раз.

— И что же? Если достаточно долго разглядывать что-нибудь в лупу, рисунок найдется почти на всем. На мореном дубе. На сыре.

— Сыр не подписывает векселей, — сказала я и сама замолчала, потому что мысль только начинала складываться. — Артур, ведь человека никогда не узнают по пальцам. В суде сравнивают подписи, почерк, печати. Свидетель опознает лицо, шрам, хромоту. Но никто не смотрит на пальцы.

— Потому что пальцы у всех одинаковые. Десять штук, если владельцу везло.

— А если нет?

Артур опустил лупу и посмотрел на меня поверх нее.

— Я знаю этот тон. Этим тоном вы спрашивали, отчего бы не пустить горячую воду по трубам. Что вы задумали?

— Проверить. — Я взяла чистый лист и поочередно прижала к нему пальцы правой руки. Бумага осталась чистой, что и следовало ожидать, но это еще ничего не доказывало. — Если у Сары остался след, потому что пальцы были в саже, то у меня, с чистыми, он тоже должен остаться. Кожа не бывает суха, как бумага. Просто его не видно.

— И вы намерены…

— Проявить его.

Сара выгребла всю золу из камина, но на задней стенке остался слой копоти, мягкой и жирной на ощупь. Я наскребла ее ножом для писем на клочок бумаги, растерла ложечкой от чернильницы как могла мельче и высыпала на свой невидимый след и сдула.

На бумаге расплылось серое облако, посреди которого при большом желании можно было угадать нечто отдаленно напоминающее пальцы.

— Великолепно, — оценил Артур. — Вылитая рука. Или грозовая туча над Норфолком. Я бы не взялся утверждать.

— Первый блин.

— Что?

— Поговорка. Первая проба всегда комом.

Второй лист я испортила уже осторожнее. Сажи взяла совсем немного, но, когда попыталась стряхнуть лишнее, вместе с ней исчезла большая часть того, что успело пристать к бумаге.

— Значит, и это не сработало, — пробормотала я.

— Поразительное открытие стоило двух листов превосходной бумаги.

— Запишите на мой счет, — хмыкнула я, взяв следующий.

На третьем я сыпала сажу едва заметным слоем и уже собиралась стряхнуть ее, когда вспомнила про беличью кисточку в верхнем ящике, которой Эдмунд по моему же наущению раскрашивал своих зверей. Кистью я прошлась по бумаге совсем легко, почти не касаясь, и остановилась.

Там, где прежде ничего не было, проступили три серых овала. Я