Читать книгу - "Тайны национальной политики ЦК РКП.Стенографический отчет секретного совещания ЦК РКП, 1923 г. - Булат Файзрахманович Султанбеков"

попытку внутреннего разрыва нашей партии. Мы имели второй факт подобной султан-галиевщины: в 1921 году на окраине, прилегающей к Польше, мы имели попытку сноситься с враждебными и повстанческими элементами и переписку при помощи шифра. Кстати сказать, здесь один из крымских товарищей пытался объяснить действия Султан-Галиева достаточно своеобразным образом: дескать, велись переговоры с повстанцами не раз в прошлом и в силу исторической инерции эта тенденция к переговорам сохранилась. Я, товарищи, конечно, понимаю, что сила исторической инерции иногда давит. Но меня смущает другое: почему эта сила исторической инерции привела к пользованию шифром между членами партии, внутри одной и той же партии? Этого крымский товарищ в своей речи не разъяснил. Что мы сделали, когда установили такого рода переписку с нашими украинскими басмачами? Мы были немножечко суровее, чем ЦК нашей партии, мы применили высшую меру наказания к этим коммунистам и, как оказалось после, совершенно не ошиблись.

Мы имеем целый ряд фактов, что наши волисполкомы, которые сталкиваются с крестьянской стихией, в целом ряде бандитских выступлений находились в сношениях с главарями. Они не всегда принимали активное участие, но занимали дружественный нейтралитет к бандитам, находясь в переписке с отдельными атаманами. Чем это объясняется? Объясняется это всецело тем, что крестьянская стихия гораздо сильнее давит на наш низовой, чем на верхушечный аппарат. Ясно, что тут должна быть длительная работа по воспитанию. Но когда эта крестьянская местная стихия начинает давить в этом смысле на такое высокое учреждение, как наше нынешнее совещание, если мы находим отголосок этих настроений здесь, то я высказываю некоторую тревогу. ЦК партии должен поставить решительную борьбу со своим великорусским национализмом, — это ваше, товарищи, дело. А мы окраинные коммунисты, в первую очередь должны вести ожесточеннейшую борьбу со своим национализмом вместо того, чтобы, базируясь на решении XII партийного съезда, поставить вопрос так, как его ставила либеральная буржуазия по отношению к реформам: вырвали одну уступку и давали бой на этой уступке правительству. У нас повторяется, к сожалению, та же история. Стоит посмотреть нашу работу хотя бы в комиссии, разрабатывающей конституцию, и видеть, как некоторые представители национальностей выступают в защиту решений XII съезда, — невольно при виде этого зрелища охватывает тревога. Этот национальный уклон нам, коммунистам-националам, надо бросить. Очередная боевая задача, стоящая перед нами, окраинными коммунистами, — это борьба со своим национализмом. Если сейчас наш государственный аппарат должен реализовать решения XII партийного съезда в виде ряда практических мероприятий, то не надо забывать огромную воспитательную работу, которая стоит перед нашей партией. Мы свой национализм должны уничтожить и в этом заключается наша очередная задача. Я думаю, что из решения по делу Султан-Галиева вытекает один политический урок: оставим кесарево — кесарю, оставим русским товарищам борьбу со своим национализмом, и мы убеждены, что под руководством нашего ЦК эта борьба будет проведена успешно. Но я хотел бы, чтобы очередной задачей для коммунистов-националистов, в качестве урока из дела Султан-Галиева, было твердое решение бороться со своими внутренними националистическими уклонами.

Мухтаров. Товарищи, мне хочется остановить ваше внимание на некоторых моментах обсуждаемого вопроса для того, чтобы не могло создаться хоть тени односторонности под впечатлением речей некоторых товарищей. Ведь задачей совещания, как говорил и тов. Каменев и тов. Куйбышев, является необходимость добиться взаимного понимания. А это понимание может ускользнуть, если удариться в односторонности и, особенно, если будем говорить не на тему.

Султан-Галиев до последнего времени в татарской среде был известен и популярен, как революционер-большевик. Он работал и в Красной Армии, и во многих пролетарских учреждениях, на самых ответственных постах. И не случайно, как думает тов. Орджоникидзе, он участвовал в формировании отдельных частей. Он участвовал в широкой работе и в самые критические минуты, был вне каких-либо подозрений. Дальнейшая его работа и выдвижение до крупных постов здесь в Москве, где он состоял членом коллегии Наркомнаца и председателя Федкозема, утверждает нас в убеждении, что не случайно объясняется нахождение его внутри нашей партии. Если таким образом мы устанавливаем неоднократно выраженное ему в процессе его выдвижения доверие партии, то согласитесь, могло ли быть странным доверие к нему работников татар, башкир и других? По-моему, в этом ничего странного нет. Если мы категорическим образом отмежевываемся от его контрреволюционного поступка, то все же мы не можем отрицать, что в период революционной его работы мы шли с ним и во многом он помогал революционному развитию среди нас.

Лично я считаю, что преступление не может являться логическим завершением, как некоторые старались доказать, прирожденного его национализма. Здесь уже говорили, что такой теории и практики нет и не было. Я думаю, и ЦК может подтвердить, что в прошлой деятельности Султан-Галиева выражений контрреволюции не наблюдалось, и мы, я заявляю, не видели их. Стало быть, момент зарождения преступления есть формация последнего периода и в этом меня убеждает та окружающая обстановка, которая была в период X съезда советов и почти вплоть до XII съезда партии. Как писал Владимир Ильич, чуждый нам советский аппарат воспринял постановления X съезда советов, как ликвидацию всех самоопределений. А волна таких же чаяний прокатилась и по всей периферии. А в это время проведение вопросов национальных республик здесь не в пример осложнилось и затруднялось. На это много примеров, даже на практике сношений у Татреспублики. Взять хотя бы проведение земельного кодекса. Ведь пришлось апеллировать в Политбюро, чтобы добиться удовлетворения справедливых требований. И не зря тогда говорили, что необходимо на каждые двери Наркомзема приклеить вырезки из программы партии по национальному вопросу. В этот период, создалась, таким образом, обстановка возбуждения. И на острие давления оказался, в силу своего положения, Султан-Галиев. И могло быть так, что независимо от логического хода мыслей, он мог совратиться и совсем свихнуться с пути. Я это говорю отнюдь не в оправдание хоть на тысячную долю поступка Султан-Галиева. Еще раз заявляю, что его поступок мы резко и категорически осуждаем.

Дальше, я должен остановиться на ошибочной оценке Татреспублики, как имеющей наличие националистичности, что связывается с преступлением Султан-Галиева. По-моему, это просто голословно. На чем зиждется это обвинение? На том ли, что Султан-Галиев писал письма татарским работникам (оговариваюсь — никогда ни об одном басмаче он нам не писал)? — на том ли, что Султан-Галиев использовал курьеров Татпредставительства не по назначению? — или потому, что татарские работники встречались с ним в прошлой революционной деятельности? Невольно создается впечатление, что обвинение дано слегка несерьезно. А обвинение очень тяжелое. Особенно, когда годами идешь в ногу в рядах партии, когда в