Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

переставая. Двигались, наступали, отступали. Крошечные группки с пулеметом лежали затерянные в косых распаханных полях.

В тылу легкое прикрытие. Сверхметкий стрелок с винтовкой.

Вечером узнали, что на помощь пришла механизированная часть и изменила положение.

А утром опять лежали и сидели по обочинам дороги, ждали нового нападения синих.

Все изменилось в Белоруссии, но я узнаю обсаженные вековыми березами дороги. Я помню их по екатерининским мемуарам.

Дороги грунтовые, сильно портящиеся при дожде.

Я узнаю местечки.

Синагоги с высокими, крутыми крышами.

Серые, деревянные синагоги.

Иногда по три рядом.

Сейчас еврейский новый год – старики ходят по грязи местечка в талесах.

Талес – это шелковый черно-белый плащ. Это вызывающе печально.

Люди ходят как траурные зебры.

Сгнили амбары.

К ним никогда больше никто ничего не привезет.

Сгнили крылечки.

Зачем им стоять?

Но крылечки подперты тоненькими шестиками.

Пусть стоят.

Крылечки, талесы.

Так лежат в траве на юге хитинные прозрачные подобия умерших цикад.

Но те целее.

Армия двигается среди этих подобий и среди крестьянских хат с необыкновенной вежливостью.

Комсомольские организации, партийные организации, военкоры охраняют армию.

Яблоки в чужом саду, чужой забор находится под наблюдением.

Армия вся прошита организацией.

Это монолитное сооружение без распора на стенки.

Х

Густы обочины екатерининского шоссе.

К березам подсажены ельники.

Стреляет артиллерия, стреляет.

Разными голосами говорят разные пулеметы.

А вот вдруг по дороге пошел водолаз.

Почему водолаз пошел по сухому месту?

Это из химбата идет человек в противоипритовом проолифенном костюме.

Он идет и разливает какую-то условно ядовитую жидкость.

У меня глаза отравлены прошлой войной.

На них немцы пробовали хлор. Я отсиживался от этого хлора в лошадиной маске.

Глаза начинают болеть, иду в лес, думаю, там ветром одуло.

В лесу люди жмурятся, надевают уже маску, становятся хоботатыми.

Лошади стоят и не жмурятся. У них конъюнктива крепче.

Иду, слышу размеренную речь.

Это в условном, но щиплющем глаза дыхании отравы красноармеец читает товарищам наставления о борьбе с танками.

– Танк, чтобы с ним справиться, надо изолировать от пехоты.

– При изоляции от масс танк погибает.

Человек читает о танке спокойно, но начинает стрелять артиллерия.

Вот они показались. Это танки. Они похожи на кухни.

Долго не буду рассказывать, но в этот раз танки были отбиты.

XI

Картину боя знают в доме под белым флагом с буквами ШР.

Там знают, как сложен современный бой, как трудно рассчитывать сейчас дальность работы механизированных частей.

Слушай, читатель! Пространство в современной войне перестало быть броней.

Слушай, это тебя очень касается.

Рассчитывай не на пространство, а на организацию.

Вечером сыграли отбой.

Синие части прошли через красные.

Через тяжелую грязь местечка пошли трактора и танки.

Они делали из грязи плиссе, они гофрировали глину, при поворотах стаскивали грязь, поворачивая ее на всей дороге.

Они шли стадом дисциплинированных и спешащих носорогов.

Были открыты брони.

Из броней дышало знакомым жаром.

На башнях сидели люди в темноте. Это они вылезли наслаждаться осенней прохладой.

На грузовиках ехали пушки, молитвенно поднятые к небу.

Горели огни. Огней собралось столько, как будто все трамваи Москвы выехали на одну улицу.

Круглое зарево вылезло на небе и светлым зайчиком пошло по облакам.

От тяжести танков входили в землю мосты.

Автомобили все шли, шли.

Потом прошла кавалерия в бурках.

На чуть светлом небе лошади с людьми слились в очертания верблюдов.

Зарево было уже далеко.

XII

Утром.

Деревья еще не облетели.

Здесь есть деревья еще совсем зеленые и есть совсем коричневые.

Трава еще зелена – осень стоит вся раскрашенная.

Тень утром белая от изморози, потому что солнце быстро слизывает иней с освещенных краев.

Еще на дороге лежат тяжелые завалы, поставленные против танков.

На обочине дороги дымят кухни, стоят телеги кооперации.

Пехота готовится к большому маршу, она идет обратно, домой.

Мы пишем в газетах о портянках.

Еще несколько слов – от себя просто

Писатель несет живую птицу – сердце в руках.

Не голубя, может быть. Может быть, курицу. Но оно живое.

Едет он трамваем. Толкаются.

Он защищает сердце локтями.

Толкаются все, даже старухи.

Очень трудно.

Легче говорить через героя.

Начинается это так – сидишь сам перед собою, разговариваешь. Жалеешь себя, что постарел. Вот около ушей сухие складки подтянули кожу.

Утром знаешь, как провел вчерашний день.

Вообще не все равно, что было раньше.

Живая птица лежит, поправляет крылья, ей неудобно.

И так сидишь перед собою и начинаешь переделывать того-другого. Даешь ему походку, соединяешь его с другом, которого хочется обидеть. Наращиваешь на него волосы.

У него меняется выражение лица. Появляются иные поступки. Он может стать женщиной.

Женские типы в литературе особенные. Они похожи больше друг на друга, чем на героев-товарищей по роману того же писателя. Это стандарты – пожелания.

Вот сердце спрятано в грудь другого человека. Уже себя не жалко.

Он встает. Ходит по комнате. Совершает уже неожиданные поступки.

У него появляются случайности.

Ему говоришь.

– Вот вы уходите сегодня от меня, так сказать, в мир иной. Возьмите, отнесите вещи. Вот есть невыясненные отношения. Пускай они будут ваши.

Глядите ли вы в глаза газетчикам, покупая газету, замечаете ли вы соседей по трамваю?

Какая утомительная вещь литература.

Милый прохожий, я боюсь тебя, когда ты читаешь мою книгу в трамвае.

Так просто утром надеть пальто. Что-то делать.

Мы переживаем жизнь тысячными долями, экономя себя.

У людей на глазах есть веки, а когда они смотрят, то смотрят, чтобы не попасть под трамвай.

Но не толкайте человека с живою птицею в руках.

Не радуйтесь тому, что он крепкий, веселый, высокий или круглый, что он сам умеет толкаться.

Он, видите ли, живет, не выключая жизнь. У него нет защитной оболочки.

Правда, рифма, фраза защищает человека. Правда, в пшенице нет вкуса пота.

Вещь уходит от тебя. Она даже сохраняет тебя. Она существует, как твои друзья. К ней можно прийти жаловаться.

Она как еврейское бессмертие в детях. Но она сохраняет ранимость.

Она так тяжела, жизнь. Она такая большая. Ее нужно как можно больше.

Во имя нашего великого времени, будем беречь друг друга.

Нужно спокойствие, как на войне или как в инкубаторе.

Конец книги.

Удачи и поражения Максима Горького

О СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ПРОЗЕ

Я верю, что литература изменяется, у завтрашнего дня будут свои литературные формы, и сегодняшний день их подготовляет.

Может быть, новой литературной формой будет газета как художественное целое, может быть, возродится документальная проза, что как будто намечается увлечением мемуарами и путешествиями.

Старая сюжетная форма, с судьбой героя, положенной в основу сюжета, перестает удовлетворять многих авторов.

Намечается несколько возможностей: путь «Записной книжки писателя».

У многих писателей, и среди них Горького, Ремизова, Белого, борьба «генерализации» и «подробностей», о которой говорил Лев Толстой, кончилась победой подробностей.

Ударным местом работы писателя стал не «сюжет», а отдельные моменты. Пьеса распалась в номера варьете. Одновременно возникла или, вернее, укрепилась орнаментальная проза. Лесков был канонизирован в великого писателя. Сказ и образ заполнили произведение и стали в нем организующим принципом. Эти две линии часто скрещиваются. Андрей Белый, Замятин и Пильняк принадлежат сразу к обеим.

«Хулио Хуренито» Ильи Эренбурга с нарочитым пародированием сюжета, с немотивированною случайностью, с ярко выраженным преобладанием стороны «философии» над конструкцией, я думаю, тоже явился скорее пародией на роман, чем романом.

Но одновременно появился