Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

прогрессивным параличом.

Автомобили двигаются по макабитовым мостовым так, как будто мостовые намазаны клеем. Город доходит до самоотрицания.

Узкие улицы нуждаются уже в вентиляции, они уже не улицы.

Быстрые лифты вызывают склероз.

Город достиг своего потолка, как бомбовоз, выше он подняться не может.

Старая армия тоже дошла до своего самоотрицания и в тех странах, где не изменился строй.

Танк раздавил окоп, газ залил окоп отравой.

Единственно, казалось бы, возможная форма боя, который ведет крупная буржуазия руками мелкой буржуазии или головами мелкой буржуазии, оказалась невозможной.

Нет больше длинных могил, в которые превратилась когда-то революционная стрелковая цепь.

Сейчас дерутся кучками, точками, крохотными отрядами, крохотными пучками огня, поддержанные тяжелым огнем артиллерии.

И появилась мысль, что не нужна больше постоянная армия.

Она нужна, но невозможна.

Взводный командир сейчас имеет ту самостоятельность, перед ним стоят те задачи, которые прежде не стояли и перед полковым командиром.

Роль приказания уменьшилась, изменилась.

Людей больше нельзя держать массой.

Солдат Ремарка из книги «На Западе без перемен» не годен для современной войны, потому что война переменилась.

На Западе, на чужом Западе думают, что можно воевать танками.

Можно воевать артиллерией, чистой техникой.

И полководцы при помощи телевидения будут видеть свои войска так, как их видал когда-то полководец дальних веков.

Но все упирается в механике войны в пехоту, которая связывает все, все закрепляет.

Возникает новый призрак, о котором когда-то писал Уэллс, что механика, он думал про механику воздушного боя, может разрушить местность, но не может занять местность.

Чужой Запад не очень верит в свою механику.

Он боится, не придумал ли он технику на свою голову.

Особенно когда думает о странном Советском Союзе, в котором он уже воевал.

Я помню немцев, отборных немцев, посланных на Украину для реквизиции, и помню, как они странно распались, как били их партизаны.

Как удивились они на тачанку, созданную тогдашней войной.

Будущая война требует самостоятельного солдата.

Посадить в каждый танк генерала нельзя.

А солдату не верят.

Может быть, поэтому сегодня над Москвой пока только облака и нет других неприятностей.

VI

Она не такая Белоруссия, какой ее себе представляют.

Она вся в полянах, в перелесках.

Хутора, небольшие деревни, яблочные сады.

Она не такая война, какой мы себе ее представляем.

В 1917 году армия шла потоками. Дороги были загружены обозами.

Обозы шли, шли, шли.

Сейчас на маневрах не видно армии, нет войска.

Ни при наступлении, ни при отступлении.

Все идут скрыто.

Даже артиллерия в пути прячется под сетки, в которые вплетены ветви. И только леса и перелески полны шорохом, тихим разговором. Срезают деревья, чтобы прикрыть артиллерию на опушке, уговаривают лошадей.

В глубь леса закатывают знакомые санитарные фуры.

Сейчас говорят – Красный Крест хорошая цель.

Раненым лучше прятаться.

А войска довольно много.

Идет пехота с винтовками, со знакомыми винтовками и с незнакомыми мне автоматическими ружьями в чехлах.

Едут телеги, и на телеге как будто кто-то стоит на коленях под брезентом.

Незнакомая по силуэту кавалерия проезжает в черных бурках. Лес полон шорохом.

На опушке лежат черные, спокойные собаки.

Я не знаю, что они делают в армии, вид у них спокойный, как у квалифицированного существа.

Положение нашей красной группы серьезное.

Задание маневров следующее.

Синий – противник (его отличие в том, что он в касках) – застал нас в тот момент, когда наши части были растянуты.

Он весь в кулаке, он наступает.

Мы отступаем, подтягивая по железной дороге части.

Из соседних местностей форсированными маршами идут спешно мобилизованные территориальные части.

Положение очень серьезное.

Территориальные части еще не втянуты в поход, они могут сбить ноги, могут прийти расстроенными.

У противника превосходство в воздухе.

Он может видеть наше приближение и, кроме того, действовать на железную дорогу.

Армия красных отступает.

Между красными и синими ездят автомобили, на которых сидят люди с белыми повязками.

Это посредники.

И в каждой части посредники.

Они дают вводные данные, т. е., например, объявляют, что – ваша часть попала под огонь и потеряла убитыми 50%.

Убитые ходят тут же, подвернувши козырьки на затылок.

Там, в дальнем, но неглубоком тылу, потому что в современной войне нет глубокого тыла, белый флаг с красными буквами ШР развивается над зданием одного колхоза.

Здесь штаб руководства.

Здесь люди наблюдают и за красными, и <за>синими.

Здесь учат и сравнивают полководцев.

VII

И у красных, и у синих два знаменитых полководца.

Они знают друг друга так, как вообще в Красной армии люди знают друг друга.

Командование Красной армией все состоит из людей с биографиями.

Красноармеец знает, что делал командир полка 10 лет тому назад, что делал взводный.

Вот начальник обоза, он 10 лет тому назад был партизаном, и знаменитым.

А командир артиллерийского полка был плотником и тоже партизан.

Мы отступаем, цепляясь за каждый куст, мы отступаем, взрывая мосты.

Для этого рядом с мостом ставят палочку с обозначением, каким способом он взорван.

Мы отступаем и рубим в лесах огромные завалы, самые настоящие лесные крепости.

Реальные, но с прейскурантом сбоку. Во сколько часов этот завал сделан.

Сматываются провода.

Пробежала собака очень деловито, вероятно с донесением.

На дороге оживление – дымя, как белый пароходик, прошла кухня. На кухне – никого.

Конечно, никого – кроме кучера.

Кухня в походе вещь горячая.

Ездили на кухне люди, называемые подъезжалами.

Это те, которые просят жалобным голосом «разрешите подъехать».

И ехали, жарясь на медной крышке котла.

Сейчас кухни чисты от позора.

Отступаем.

В лесу, там, впереди, как будто показались каски.

Сзади, трогая фуражку на голове, стреляет наша артиллерия.

Потом зашумело в лесу, сдержанно зашуршало, вероятно, это уходит тяжелая батарея.

Аэропланы, и не один, и не два, а серия, летят в воздухе; шум такой, как будто они стригут воздух. Летят совсем низко, бреющим полетом.

Отступили, а потом опять зацепились.

Ночью от мороза побелела трава.

Устали лошади, люди. Стрельба была недалеко.

Под самое утро стихло.

И тут узнали: территориальные полки подошли вовремя.

В числе тех полков, которые сдерживали наступающую кавалерию, тоже были территориальные части.

И в сложной обстановке боя, когда бой идет колесом, когда за одну ночь дважды занимают одну и ту же деревню, когда так трудно выйти из боя, в этой обстановке переменные части великолепно справлялись.

VIII

Ночью в деревне нашел типографию дивизионной газеты.

Типография была импровизированная, со старой американкой, которую при переездах клали на бок.

С наборной кассой, не очень богатой.

Ночью, при свечах составляли и набирали газету.

Спали тут же, конечно, на полу.

В промежутках спорил с наборщиком о Маяковском.

Красноармеец в строю, в бою сейчас читает «Известия» или «Правду», «Красную звезду», дивизионную, корпусную газету, иногда полковую и ротную.

Когда он поспевает?

Между тем несомненно: он читает.

Человек должен все время находиться в моральной связи со своей страной и с командованием, понимать не только сегодняшнюю боевую задачу, но и сегодняшнюю политическую задачу.

Может быть, для дивизионных газет нужно было перейти на более облегченный тип.

Потому что красноармеец газету начинает читать с фельетона.

Переменник газеты начинает читать в таком порядке.

Прежде всего он берет газету той местности, из которой он прибыл.

«Известия» и «Правда» читаются, но они велики. Их можно было бы присылать в меньшем количестве.

Кроме того, красноармейцы в бою еще пишут, потому что среди них есть военкоры.

IX

Три дня шел бой не