Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

оптимизма» кончается

О том, как меняются земля и воздух

Изменился мираж в степи. В степи, когда нагревается земля, то сперва появляется дрожание горизонта, видно, как передвигаются слои нагретого воздуха. Потом часть степи вдруг выпадает, как будто здесь пролита вода. Видишь тростник в этой воде. А это мираж.

В воздухе отражается, как в зеркале, вода далекого-далекого лимана.

В пустыне миражом видны далекие оазисы.

В степи что можно увидать?

Неинтересный мираж – дальний стог сена.

А сейчас мираж в степи – дальний трактор с заостренными концами, как будто он подводная лодка. Это видны тракторы соседней МТС.

А здесь рядом шумят, и стрекочут, и урчат, смотря по расстоянию, тракторы.

Дорога изрублена шипами тракторов. Сбоку дороги черное озеро пашни. Иногда проплывает в пашне трактор, и на тракторе вымазанный черноземом человек за рулем и рядом с ним иногда другой, который учится. Сидит на крыле трактора.

И за трактором, качаясь и ныряя в земле, на маленьких колесах идут друг за другом боком повернутые сеялки. Они атакуют углом.

За сеялками идет человек, смотрит, проверяет.

Углом идут сеялки. Так углом летят в небе журавли.

Березовка. Улицы, площади, театры, музыкальная жизнь

Это большое местечко. Даже город. У него есть второе имя – Южноград и третье – Трактороград.

Дома каменные. Есть даже трехэтажный. Базар посреди огромной площади. Маленький памятник Ленину. На базаре кооперативные лавки. Крытые ряды, где тесно, где толкаются и продают масло и молчаливых, связанных за ноги парами, живых кур.

По всем четырем сторонам базарной площади, почти в каждом доме парикмахерская. Их называют здесь «гигиенический салон».

Я зашел бриться. Парикмахер налил в стаканчик из блюдечка денатурат. Зажег. И сказал, повернувшись ко мне.

– Гигиена.

Потом плюнул на точильный брусок и начал править бритву.

В одном из домов нет парикмахерской. В нем цирк. И зверинец.

Валторна играет прямо на базар. Кроме валторниста играет еще мальчик на пионерском барабане и мрачный человек на большом барабане с тарелками.

Звери привыкли. Лежат в клетках. Пахнут.

В цирке хорошие акробаты. Работают на трапеции и при размахе почти задевают ногами пол. Валторнист забился в угол. И крутит трубой, чтобы его не задели ногами.

Занавес красный. Декорации из обрывков вывески тира.

Акробат коротконогий, белый, пудреный, с черным коком – почти до губ.

Валторнист иногда забывает играть, тогда ему грозят со сцены.

Последним номером дневной программы была женщина по фамилии Орлова. Она вынесла деревянный кухонный стол. На стол поставили стул. На стул посадили человека пудов на шесть.

Женщина одета в черные сатиновые вышитые трусики и в черную куртку. Она в четыре раза толще обыкновенной толстой женщины.

Орлова – так ее звали – заложила руки за толстую спину, схватила стол зубами, подняла вместе с человеком.

Валторна заиграла вальс. Орлова тяжело, в такт закружилась вальсом по сцене, держа в зубах стол с сидящим человеком.

Потом она ходила по рядам и предлагала свои цинкографические открытки, повторяя печальным голосом:

– Возьмите, они не кусаются.

Трактороград

Днем, после цирка, собрание в бывшей синагоге. Это съезд колхозниц всего района.

В преддверии синагоги висит объявление о собрании безработных членов профсоюза и деклассированных бедняков (бывших торговцев).

Синагога высока. Потолок расписан кругами и звездами. Теперь здесь еврейский клуб. Высокая стена вся покрыта бумажными выкройками. Зал переполнен. Женщины в красных, клетчатых, в черных платках.

Оркестр на хорах играет «Интернационал» и не может кончить.

Я узнаю голос валторны, но, кажется, здесь есть еще кларнет.

Делегаток человек двести. Из них выступают и задают вопросы человек полтораста. Через десять минут женорганизаторша уже не может вести собрание. Председательствование берет на себя секретарь райкома.

Женщины знают порядок собрания. На правой стороне сразу определилась оппозиция.

Это толстые женщины, типа молочниц, они держатся вместе.

Выступают с довольно длинной речью и неожиданно кончают:

– Да мы работы не боимся, мы всю жизнь работаем. Но посмотрели, что не будет дела, и развели конячек.

– И ладно, тети, – говорит им председатель.

Но женщина хочет еще говорить. Ей не дают слова. Она берет слова в порядке ведения собрания, в порядке внесения поправки и даже для внесения предложения о посылке телеграммы Сталину.

Женщины говорят слова – индустриализация, коллективизация, и если задерживаются на слове, то улыбаются.

Одна все требует слова. Кричит: «Мне вне очереди».

Жалуются все на одно и то же – нет жиров, нечем жить, похудели лошади.

Многие женщины с блокнотами. Записывают.

Говорят о пятиричке (пятилетке).

Выходит женщина. Рядом с ней Марфа Лапкина выглядела бы балериной. Женщина говорит о коммунистической партии, о коллективизации, о том, что нужно выдержать мамалыгу и ячменный хлеб.

Собрание насторожено. Собрание расколото надвое.

Оратор, отвечая на вопросы, говорит о бедняках.

Выходит женщина в черном платке. Снимает. Под черным платком белый. Женщина говорит.

– Не говорят сейчас о священном писании, а все же люди братья. Нехорошо ссорить бедняка с середняком, так мы коллективизма не построим.

Взволнованный, встает председатель.

Говорит.

– Разве я говорил, что середняк плохой человек.

Женщина надевает платок.

– Середняк хороший человек был, когда в 18‑м году сражался.

Уходит.

Снова требует слова женщина.

– Дайте слово вне очереди: я неграмотная.

Голосуют.

– Кто за то, чтобы неграмотная женщина говорила вне очереди.

Большинство.

Выходит к сцене. Говорит.

– В нашем колхозе ясли. Переехали колхозницы из Бернардовки, но верят, что эти дети здешние. А был слух, что в колхозах детей обменивают на воронежских.

Спрашивают детей приезжие: «Покажи свою маму». Дети показывали.

Инкубаторы

Заводовка – большая. Улицы невозможной ширины. Так сажень в двадцать. Выйдет женщина из хаты, бросит на улицу золу из ведра. Дунет ветер. Поднимет золу, и разлетится она, не долетев до противоположной стороны.

Дом, где живет двадцатипятитысячник Александров, с маленькими колонками. Здесь много домов с колонками. На крыше большое гнездо.

Аист стоит на двух ногах.

Фронтоны хат расписаны ультрамарином. Выцвели.

Улиц много. Есть два кооператива. Церковь с откушенным крестом.

В бывшем имении Рауха большая сельскохозяйственная школа.

За имением лесок. Он весь голый. На деревьях насажены, как кольца на ножи, лохматые гнезда.

Кричат невероятными голосами грачи.

Речка без названия, вся в тростнике, течет под каменным мостом.

Там, за селом, кладбище с каменными крестами, похожими на мальтийский. Все кресты обращены в одну сторону.

Деревня продолжается за кладбищем. Здесь стоит улица об одной стороне. Избы большие, одинаковые, чистые. Здесь жили кулаки.

Сейчас в избах стоят инкубаторы.

Инкубаторы – большие ящики на красных ножках. В комнате стоит по четыре инкубатора. Под инкубаторами посеян и растет желтый овес. Это зелень для будущих цыплят.

Здесь очень жарко. В жестяных колпаках горят лампы, нагревают воду. Вода по трубам идет внутри инкубаторов.

Стоят очень спокойные женщины. Смотрят на инкубаторы. Подымают и опускают решетки с яйцами. Тихо. Спокойно.

В другой комнате проверяют яйца на свет. Сортируют.

В каждом инкубаторе в одну закладку можно заложить от пятисот до шестисот яиц. Здесь инкубаторов десять.

На инкубаторах лежат листочки бумаги с записями температур.

Часы-ходики тикают на стене.

В одном инкубаторе выплаживаются цыплята. Носики дышат за скорлупами. Другие цыплята уже вылезли. Их пересаживают на печку, и они там сохнут.

В другой избе стоит широкий цинковый колпак. Он нагревается лампой. Это цинковая цыплячья мама. Они греются здесь под цинковыми крыльями. И растут такие же счастливые, как если бы эти крылья были мягкие.

Яйца закладываются здесь не породистые. Делается это сознательно, потому что заграничное породистое яйцо иногда заносит к нам белый