Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

Местная курица крепче. Ее нужно только тщательно отбирать, выводить из нее собственную породу.

По широким улицам Заводовки ходят сейчас, как я писал уже, около тысячи кур. Остальных съели. И стоит курица 5 рублей.

А в инкубаторе лежат тысячи будущих кур. Много умрут. Но будет осенью тысяч восемь новых наседок.

Деревенские куры и инкубаторные – близкие родственники. Яйца куплены здесь же. Но они разной культуры.

И люди, женщины около инкубаторов, – другие женщины, чем женщины в избах. Они спокойные, они знают свое дело, следят за ним. Они кончили курсы, чувствуют себя техниками, специалистами. В них нет деревенской суетливости.

Так живут и работают в селе Заводовке, на безымянной речке, в местности, где на телеграфной станции тихо и только трое неизвестных с палками, вполголоса переговариваясь, гоняют из угла в угол несчастную крысу.

Так живут в этом большом селе, где есть уже школа-семилетка, где ученики школы, вместе с деревенским активом, за коллективизацию.

О законах победы

I

Перед войной в тогдашнем Питере строили много.

Так много, что не успевали хорошенько обсудить проект.

Строили мелко и много. Не архитекторы, а подрядчики.

Архитекторы часто только подписывали проекты.

Один из таких подписывателей был глубокий старик.

И вот однажды, вероятно, в замечательный весенний день решил он выползти на постройку.

И увидел: плоская арка без контрфорсов упиралась в стены.

– Распор на стены, – вскричал он. – Сейчас все рухнет.

– Это железобетон, – ответили ему. – Он изобретен давно, обладает свойствами монолита и не дает распора на стены.

Человек проспал новую технику.

Когда бригада писателей уезжала на маневры, то один очень почтенный писатель, много подписавший уже романов, советовал писателю (сам он не ехал) идти в стрелковую цепь на передовую линию.

Между тем стрелковой цепи уже нет, и нет довольно давно.

II

Та война, которая будет, которая двигается к нам по небу маленьким круглым заревом, таким заревом, какой идет над автомобильной частью, та война не будет войной линий.

Лев Толстой описывал Бородино по материалу Севастопольской кампании.

Он описывал Бородино как пространство, в котором летят пути и ядра и в которые вводят войска.

Но Лев Николаевич не заметил, что во время Бородина сражались французские войска, созданные революцией.

Войска, сражающиеся в стрелковой цепи с войсками, созданными самодержавием, с войсками, которые сражались в каре.

Революция 1793 года создала подвижную армию, она уходила далеко в чужие страны, потому что в иных странах были союзники – люди, сочувствующие революции.

И так как она ходила далеко и была многочисленна, то она создала консервы.

Наполеон умел сражаться, пользуясь реквизицией, консервами и артиллерией. Он маскировал артиллерию, дал ей подвижность.

Одноглазый, ленивый Кутузов, воспетый Толстым, под Бородиным имел артиллерии больше, чем Наполеон. Но артиллерия была неорганична для его армии.

О ней забыли.

Служили в это время молебен смоленской божьей матери, а артиллерия, 300 пушек, если не забываю, так и прогостила в деревне.

Если хотите понять, как сражались при Бородине, читайте не Л. Толстого, а М. Загоскина.

Три ядра, одно за другим, прогудели над головами солдат; четвертое попало в самую средину каре. «Не прибавляй шагу! – закричал Зарядьев. – Примкни! Передний фас, равняйся!.. В ногу!.. Заболтали!.. Вот я вас… Стой!»

Каре остановилось; еще несколько ядер выхватило человек пять из заднего фрунта, который приметным образом начал колебаться. «Не шевелиться! – кричал громовым голосом Зарядьев, – а не то два часа продержу под ядрами. Унтер-офицеры, на линию!.. Вперед – равняйся! Стой!.. Тихим шагом – марш!»

– Послушай, Зарядьев! – сказал вполголоса Рославлев, – ты, конечно, хочешь показать свою неустрашимость: это хорошо, но заставлять итти в ногу, выравнивать фрунт, делать почти ученье под выстрелами неприятельской батареи!.. Я не назову это фанфаронством, потому что ты не фанфарон; но, воля твоя, это такой бесчеловечный педантизм.

– Эх, братец! убирайся к чорту с твоими французскими словами! Я знаю, что делаю. То-то, любезный, ты еще молоденек! Когда солдат думает о том, чтобы итти в ногу, да равняться, так не думаешь о неприятельских ядрах (Рославлев, или Русские в 1812 году. Соч. М. Загоскина. М., 1831 г., ч. II, стр. 160–161).

Революция 1793 года создала подвижную армию, она уходила далеко в чужие страны, потому что в иных странах были союзники, – люди, сочувствующие революции.

И так как она ходила далеко и была многочисленна, то она создала консервы <sic!>.

III

Армия вырастает из социального строя страны.

И та война, которую рассказал Толстой, конечно, не война 12 года, а война Крымская, и в ней Толстой по-своему точно описывает опыт Крымской кампании.

Недоумение перед колоннами, вводимыми в бой, – это недоумение человека 50–70‑х годов.

Но при первом же серьезном испытании ротных колонн, 18 августа при С.‑Прива, в пяти принимавших наибольшее участие в деле полках прусской армии, за два часа битвы из строя выбыло более трети людей (176 офицеров и 5114 солдат), и с тех пор ротные колонны были так же безвозвратно осуждены, как батальонные колонны и линии; всякие попытки выставлять под неприятельский ружейный огонь какие бы то ни было сомкнутые массы войск были оставлены, и со стороны немцев сражения велись исключительно густыми стрелковыми цепями, на которые, несмотря на сопротивление высших чинов, вначале боровшихся с подобным «беспорядком», сами собою обыкновенно распадались колонны, как только попадали под убийственный град пуль (Фридрих Энгельс. Анти-Дюринг).

Огромные, если не исчислимые, то, во всяком случае, неисчислимые армии мировой войны были созданы крупной промышленностью. На фронтах стояли бетонные площадки, пушки стояли, как паровые молоты.

Но армия была другая, армия, как только прошел первый ряд замуштрованных линейных войск, армия сделалась собранием людей, неумело и робко уклоняющихся от действия.

Я помню в 1914 году Семеновский полк на Марсовом поле. Солдаты стояли в строю. Недалеко происходило обучение мотоциклистов. Тяжелый мотоцикл «Индиан» от неудачного поворота врезался в строй.

Двое было убито. Строй не разбежался.

Это не храбрость, это муштра.

Один немецкий художник рассказывал мне, что им, солдатам германской армии, нужно было в строю под огнем употребить больше усилия воли для того, чтобы бежать, чем для того, чтобы остаться.

Они были приучены стоять, приучены повиноваться.

Строй остался, но его уже нельзя было использовать в бою.

Армия закопалась в окопы, держали левый-правый фланг, тянули проволоку.

Эта армия создала эпос дезертирства и героя – дезертира Швейка и эпос Барбюса и Ремарка.

IV

Армия 1914–17 гг. трагична. У нее трагизм – несоответствие ее технической мощности с настроением тех, которые воевали с крысами в окопах и назывались тогда солдатами.

Милитаризм господствует над Европой и пожирает ее. Но этот милитаризм носит в себе же зародыш своего собственного уничтожения. И этот момент наступит тотчас же, как только народная масса – масса сельских и городских рабочих и крестьян – будет иметь свою волю. Тогда правительственные войска превратятся в народные, машина откажется служить и милитаризм разобьется о диалектику своего собственного развития.

То, чего не могла совершить буржуазная демократия 1848 г., потому что она была демократией буржуазии, а не пролетариата, – именно дать рабочим массам сознательные стремления, волю, соответствующую их классовому положению, – будет несомненно достигнуто социализмом. А это означает разложение милитаризма, а с ним и всех постоянных армий изнутри.

Такова одна мораль нашей истории современной пехоты (Ф. Энгельс. Анти-Дюринг).

V

Америка перестает строить небоскребы. После 40-этажных домов люди начали мечтать об 11-этажных.

Так сказать – тоска по сельской жизни.

Небоскребы самоотрицаются, они дошли до такого состояния – что их больше нельзя строить, – не потому, что не выдерживает конструкция, а потому, что они создают вокруг себя такую густоту уличного движения, что город заболевает