Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

страхом и тем серым песком, который оставался от тех, кого я убивал. Тьма пошла изнутри легко, почти с радостной готовностью, будто только и ждала, когда я её позову. Обычно я разворачивал её широким, непроницаемым куполом, накрывая нас троих, как просторным шатром. Но шатёр в такой плотной, давящей толпе — это как надутый воздухом пузырь. Заденут. Сдавят. Лопнут.

Поэтому я тянул её иначе. С трудом, заставляя менять форму, сминая её неподатливую суть. Тонким, плотно прилегающим к телу чехлом. По глухому чёрному кокону на каждого из нас, в тугую обтяжку, чтобы погасить наш свет, наш запах, саму нашу суть от чужого чутья, но при этом не выпирать в стороны лишним объёмом. Тьма легла на плечи ледяным, невыносимо тяжёлым одеялом. Могильный холод мгновенно пробрал до костей, выстуживая нутро. Зрение дёрнулось, привычно ухнуло вниз, в грязный серый размыв, а затем окончательно схлопнулось. Абсолютная, глухая, плотная слепота.

В груди тихо, но очень весомо щёлкнул долг. Счётчик включился. Я брал силу в кредит, и платить за неё придётся собственной кровью, и чем дольше я буду держать этот ледяной панцирь, тем дороже обойдётся расплата.

— Взялись, — сказал я в чёрное никуда.

Ладонь Сандры легла мне между лопаток. Горячая, сухая, твёрдая рука слепой девчонки, которая видела в этой темноте лучше любых зрячих. Вторая её рука, я знал, сейчас мёртвой хваткой держит ремень на моём поясе. Ариана вцепилась Сандре в плечо. Три слепых мыши собрались добровольно шагнуть под ноги стаду разъярённых слонов.

— Пошли.

* * *

И мы шагнули в реку.

Первый шаг в этот сплошной поток был сродни прыжку с обрыва в ледяную воду. Тело сжалось в тугой комок и заорало благим матом: назад, идиот, куда ты лезешь! Чужой, сминающий ритм обрушился на меня со всех сторон разом. Тысячи туш двигались в одном безумном строю, и их шаги били в твёрдый камень жёлоба, откликаясь дрожью в моих подошвах, в костях, в стиснутых зубах. Моё собственное сердце, привыкшее лупить в рёбра от малейшего испуга, заметалось раненой птицей, пытаясь подстроиться под этот жуткий, нечеловеческий метроном, не смогло и зашлось в панике. Я стиснул зубы так, что они угрожающе скрипнули.

Собрал волю в кулак и жестоко придавил панику. Длинный, натужный вдох. Долгая пауза. Длинный, тяжёлый выдох. Как они. Медленно. Равнодушно. Я заставил себя стать водой в этой чёрной воде.

Пить хотелось так, что язык превратился в кусок сухой коры, мучительно царапающий нёбо. На боку мерно, дразняще плескался кожаный бурдюк. Двадцать пять хороших, полных глотков воды. Руку протяни, дёрни зубами деревянную пробку — и пей. Но живые пьют. Мёртвые — нет. Любое лишнее движение, любой бульк, любой судорожный глоток — это непростительный сбой. Это подпись собственной кровью под нашим общим приговором. И мы шли дальше. С сухими, потрескавшимися губами, глотая едкую пыль, в самом сердце потока, который нёс воду туда, к сверкающим молниям, на чужих могучих руках, и не давал нам ни капли. Отличная шутка изнанки. Идти внутри полноводной реки и подыхать от жажды.

Я шёл абсолютно слепым внутри своей же темноты. Но мир не исчез. Он просто стал другим, как тогда, на первой охоте в узкой каменной кишке. Визуальная картинка пропала, но осталось поле. Огромное, плотное, гудящее пространство, где каждое тело имело свой конкретный вес, свой жар, свой чёткий вектор движения.

Я чувствовал камень жёлоба под подошвами — отполированный до стеклянной гладкости миллионами когтей, жёсткий, горячий от трения. Чувствовал, как справа и слева от меня мерно движутся сплошные стены из сплетённых мышц и жёсткой шерсти. Слуги шли монолитно, тяжело переваливаясь с лапы на лапу, и от каждого разило таким сухим, густым псиным жаром, что казалось, будто меня засунули в раскалённую печь к бродячим собакам. И у каждого на боку, на широкой перевязи, я чуял холодную тяжесть металла — длинного, кривого. Рука сама тянулась к нему, да я её осадил: рано. Чувствовал спиной Сандру. Её рука на моей лопатке лежала легко, но до жути уверенно. Её шаг вливался в мой с идеальной, нечеловеческой точностью. Сандра была прирождённой частью этой слепой темноты. А за ней шла Ариана. Её дикий, пульсирующий страх я чувствовал тоже — он пах озоном и холодом, он дрожал мелкой рябью по нашему общему напряжённому полю, грозя выдать нас с головой.

И я чувствовал груз.

Спящие плыли мимо меня. Совсем рядом. На могучих руках у этих огромных тварей, на скрипучих деревянных волокушах. Лёгкие, безвольные, тёплые комки жизни в мёртвом холодном строю. Дети. Те самые, которых тащили «на учёбу» или куда похуже. Мне не нужны были глаза, чтобы их разглядеть. Поле отчётливо показывало мне их дыхание — ровное, навязанное, неестественно спокойное. Мы отчаянно подделывали это спокойствие, а они в нём тонули, одурманенные чем-то сладким и гибельным.

Один такой мягкий свёрток проплыл от меня в полушаге справа. Мощная лапа слуги поддерживала его снизу, как хрупкую драгоценность. И от этого свёртка вдруг явственно, до тошноты ярко пахнуло казённым мылом. Тем самым, дешёвым, едким, щелочным, которым нас заставляли оттирать докрасна шеи в приюте перед проверкой. И ещё чем-то невыносимо домашним, чуть кисловатым, живым детским потом. Запахом, которому здесь, на изнанке, среди пыли, мрака и смерти, не было и не могло быть места. Кто-то из наших. Из тех, кого безвозвратно забрали.

Вся разница между нами заключалась лишь в том, что я нёс свои кости сам, а его волокли. Я шёл в одной реке с ними, нога в ногу, и был живым, а они были просто грузом. Вот и вся хвалёная разница.

Внезапно за спиной Сандры ритм дёрнулся. Споткнулся. Раздался короткий, судорожный всхлип, сломанный на половине.

Наша живая цепочка качнулась. Рука Сандры на моей лопатке дёрнулась, мгновенно компенсируя опасный сбой. Ариана.

— Держи шаг, — выдохнул я так тихо, что сам едва услышал собственный голос. Губы почти не шевелились. — Что бы ты ни увидела, что бы ни учуяла. Не смей.

— Он здесь, Марк, — её голос ворвался в мою голову. Беззвучный, передающийся по цепочке прикосновений. — Прямо тут. Я слышу.

Я знал.

Тот самый тёплый комок, пахнущий щелочным мылом, что только что проплыл мимо меня. Я чуял его небольшой вес. А Ариана знала его номер. Сорок восьмой. Тот жестяной кусок, который она вспоминала весь долгий год в лощине, цепляясь за него, как за спасательный круг, чтобы не сойти с ума, пока вокруг жрали других.

— Я слышу, как брякает его номерок о