Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

стучался в каменную дверь к бессердечным мертвецам, пока его рвали на куски. Сто двенадцатый, рассыпавшийся прахом прямо за порогом лощины на моих глазах.

Четверо чужих мёртвых пацанов. Четыре оборванные жизни. Те, кого, кроме меня, на всём белом свете не помнил уже никто. Моё собственное кладбище, мой груз вины, который я носил на себе, чтобы не очерстветь окончательно в этом мире.

— Имя, — сухо произнёс счетовод смерти. — Одно. За троих живых — одно мёртвое. Плата по совести.

Глава 38. Учётчик

— Имя, — повторил учётчик. Его голос был сухой, безжизненный, скрипучий, как камень трётся о камень в глубокой пещере. — Одно мёртвое имя за три живых тела. Такова плата за проход.

Стилос упёрся мне в грудь. Твёрдый, холодный, нацеленный прямо между рёбер.

Я стоял перед ним, сжимая рукоять кхопеша онемевшими, перепачканными в чёрной вонючей дряни пальцами. По колено в липком чёрном песке, по локоть в чужой крови и слизи. Воздух вокруг нас был густым, спёртым, насквозь пропитанным вековой пылью, от которой першило в горле. Я дышал жадно, со свистом втягивая этот мёртвый воздух, грудная клетка ходила ходуном, натыкаясь на острие костяного стилоса, и в первый момент я просто не понял.

То есть слова-то в уши влезли. Острые, отчётливые, понятные слова. А вот смысл где-то застрял, запутался в уставших, отупевших от драки мозгах.

Какое, к бесам, имя?

У меня и своего-то отродясь не водилось. Я всю жизнь прожил без него. Восемьдесят шесть — цифра в приютском гроссбухе, намалёванная едкой хлоркой на спине грубой робы. Плюс кличка, доставшаяся в наследство от надсмотрщика. Марк. Вот и всё моё имя. Большого богатства сирота за свою недолгую жизнь не нажил, а тем, что было, делиться не собирался.

А потом дошло. Словно ледяной водой окатили.

Учётчик смотрел не мне в глаза. У него и глаз-то не было на этой птичьей, уродливой башке, туго обтянутой сухой серой кожей. Он смотрел мне на грудь. Точнее, его слепое, равнодушное, тысячелетнее внимание было приковано к грязному сальному шнурку, спрятанному под пропотевшей, залитой кровью рубахой.

Туда, где висели пять жестяных номерков.

И я понял, чьё именно имя ему нужно.

Не моё. Своё имя приютский сирота бережёт пуще глаза потому, что оно у него одно, и то казённое. Забрать его — всё равно что кожу заживо снять. Нет, тварь с каменной табличкой хотела чужое. Одно из четырёх, которые я своими руками снял с чужих мертвецов. Те самые гнутые жестянки, что я волок на своей шее через всю пройденную изнанку, таскал на себе эту тяжесть, потому что больше нести её было некому. Как нормальные люди таскают на себе память о родне, обереги или кресты — так я таскал память о мертвецах.

* * *

Сперва я попробовал по-простому. По-тупому, если честно. Как всегда пробует человек, выросший в приюте, когда у него хотят забрать последнее, что у него осталось. Когда тебя прижимают к облезлой стене и говорят «отдай» — ты бьёшь первым, а думаешь уже потом, вытирая разбитые костяшки.

Я ударил его.

Тяжёлый кхопеш сам пошёл вверх. Я ещё только замахивался, ещё только переносил вес на здоровую ногу, и уже понимал, что это дурная, пустая затея. Но тело привыкло. За последний час оно намертво привыкло решать все возникающие вопросы бронзой поперёк глотки. Мышцы скрутились в тугую пружину, рука выбросила тяжёлый изогнутый клинок по широкой дуге. Бронза со свистом рассекла сгустившийся воздух, метя прямо туда, где у этой твари должна была быть тонкая сухая шея под клювом.

И прошла насквозь.

Не было влажного, сытого хруста разрубленной кости. Не было плотного, отдающего в плечо сопротивления разрубленного мяса. Не брызнула густая чёрная дрянь. Кхопеш просто провалился в пустоту. Будто я рубанул столб густого дыма или утренний туман. Меня от собственного размаха и дикого рывка швырнуло вперёд, прямо на стилос. Я едва устоял, глубоко вспахав пятками чёрный песок, и тут же раненое бедро отозвалось такой острой, злой болью, что у меня потемнело в глазах. Словно внутрь рваной раны засунули раскалённый железный гвоздь и с хрустом провернули.

Учётчик даже не моргнул. Не отшатнулся. Не качнулся назад.

Стилос в его костлявой руке не сдвинулся ни на миллиметр. Он просто стоял и смотрел на меня сверху вниз, чуть склонив свою гротескную птичью голову, и терпеливо ждал, пока я закончу махать железом, как малолетний идиот с деревянной палкой.

В нём нечего было резать.

Опять. Снова та же дрянь. Как у того проклятого чёрного подола, когда я в отчаянии тыкал в него длинным копьём, а остриё раз за разом уходило в чёртово ничто. Есть на этой изнанке твари, у которых нет тела, чтобы его проткнуть, изрубить или порвать. Они как тени. Как въедливый зимний холод. Как сама бездонная пустота. Я их уже встречал. Мог бы, дурак, и запомнить, прежде чем размахивать клинком.

Ладно. Бронза тут — пустой звук. Железом с ним не договориться.

Я инстинктивно потянулся к темноте в собственной груди. Привычным, въевшимся под кожу усилием, отточенным на чужих смертях, попытался вытащить тьму наружу, накрыть нас троих плотным непроницаемым колпаком, спрятать, раствориться в тенях и проскользнуть мимо него…

И осёкся, не дойдя. Пальцы сами разжались на рукояти, кхопеш опустился, тяжело ткнувшись остриём в песок.

Тоже ведь выучил. Буквально час назад выучил, и тоже заплатив за науку собственной кровью. Тьма прячет то, как ты выглядишь. Она отводит живые глаза. Но этот хмырь в рваном пыльном балахоне не смотрит глазами. Он считает.

Он считает объёмы. Занятые места в пространстве. Накрой я нас всех чёрным куполом хоть в три слоя, хоть в десять — он всё равно безошибочно увидит три лишних, неучтённых единицы в своём вечном гроссбухе. Тьмой от бухгалтерии не спрячешься. Я это уже проверил на трёх слепых слугах, которых не заметил в темноте, и за эту ошибку мы чуть не расплатились разорванными глотками.

Значит, бежать.

Я медленно повёл глазами. Как загнанный в угол дворовый пёс, судорожно ищущий, куда вцепиться клыками или куда прыгнуть.

Прорехи не было. Та самая брешь, в которую мы с таким отчаянным, кровавым трудом прорубились, сомкнулась. Огромные слуги стояли плотным, непроницаемым кольцом. Плечо к плечу, туша к могучей туше. От них несло многовековой пылью, затхлостью, чем-то сухим и давно неживым. На их огромных, бугристых руках, вытянутых вперёд, лежали спящие дети — аккуратно, неподвижно, словно сложенные в поленницу сухие поленья.

Сзади