Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

голову набок, как настороженная птица, и лицо у неё стало такое, какого я очень не любил. Заострившееся, бледное, напряжённое до предела.

— Большие, — сказала она очень тихо, почти шёпотом. — Очень большие числа. Он не до десяти считает. И не до сотни. Там тысячи.

Мы поднялись на длинную, пологую каменную гряду. Последнюю перед тем, как наша извилистая дорога ныряла в широкую, укрытую плотным сизым туманом низину. Я лез первым, обдирая колени о камни, по укоренившейся привычке щупая своей тьмой воздух впереди, и чем выше я лез, чем сильнее пахло тяжёлым озоном от далёких молний, тем сильнее мне хотелось остановиться. Не долезать до конца. Развернуться, бросить всё и уйти обратно в темноту. Убежать.

С высокого гребня было видно всё. Как на ладони.

* * *

Внизу текла огромная река.

Не вода. Я в первый миг, высунувшись из-за камня и глянув вниз, так и подумал сдуру — вода! Целая чёрная, медленная река, и сердце ёкнуло от радости. Но это была не вода. По дну широкой, гладкой, как котёл, низины, от края и до края, насколько хватало моего размытого зрения и сколько добивали неровные вспышки далёких зарниц, двигалась колоссальная, жуткая процессия.

Пёсьеголовые. Слуги изнанки.

Те самые огромные, сутулые, заросшие жёсткой шерстью твари, которых я впервые увидел давным-давно — тогда, в другой жизни, их было всего девять. Они шли отрядом и несли одного спящего мальчишку на деревянных носилках, и мы с девчонками втроём не смогли его отбить, как ни старались. Девять штук.

Здесь их были многие тысячи.

Они шли гигантской колонной. Нескончаемой, как ржавый грузовой эшелон, у которого нет ни начала, ни конца, а есть только бесконечная цепь. Они шли по широкому, утоптанному до состояния полированного камня жёлобу, продавленному в породе. Шли след в след, когтистая лапа в лапу, с пугающей, тошнотворной точностью вбивая шаг в старый отпечаток впереди идущего. И от этого вся необъятная река чёрных собачьих спин двигалась слитно, плавно, как единое, дышащее мускулистое тело. Как одна гигантская, многотонная сороконожка. На каждый восьмой шаг где-то в самой глубине колонны бил глухой, утробный стук деревянной колодки — бум! — и колонна невозмутимо, синхронно держала свой идеальный строй. Никто не спотыкался, никто не сбивался с ритма.

А на руках, на деревянных носилках, на волокушах из кривых жердей они несли спящих.

Детей. Сотни детей. Тысячи детей. Мальчиков и девочек. Все в одинаковых серых казённых рубахах, с деревянными номерками на суровых шнурках, болтающимися на худых, беззащитных шеях. С чистыми, умытыми, пугающе спокойными лицами. Они спали тем самым ровным, неестественно глубоким сном на четыре счёта, каким спали живые тела в том проклятом зале на четырёхстах койках, откуда нас всех когда-то выдернуло в эти пески.

Они не вырывались. Не кричали во сне. Не плакали и не молили о пощаде. Они лежали на мохнатых руках у пёсьеголовых тварей абсолютно покорно, как одинаковые берёзовые поленья на руках равнодушных дровосеков. И их несли — ровно, бережно, не тряся, бесконечным, молчаливым потоком — туда, вперёд. К синим молниям, что беззвучно и страшно били в чёрное небо у самого горизонта.

И впереди всей этой страшной реки, на небольшом возвышении из спрессованного песка и костей, стоял он.

Учётчик. Главный счетовод этого кошмара.

Я не сразу его разглядел среди двигающихся чёрных спин. Он был выше прочих тварей, тоньше, замотанный в какие-то пыльные тёмные лохмотья, спадающие до земли. Голова у него была длинная, уродливо вытянутая, скорее птичья, чем собачья. Длинный, острый клюв, а не пасть. Голова была постоянно склонённая над тем, что он держал в длинных, костлявых, похожих на ветки руках. Это было не оружие. Это было что-то вроде толстой доски, амбарной книги или каменной таблички.

Он не нёс спящих. Он не махал хлыстом, не отдавал команд. Он просто считал их. Каждого ребёнка, кто проплывал мимо него по каменному жёлобу на руках носильщиков, он аккуратно отмечал тем самым ровным, гулким, проникающим в печёнки голосом, который мы слушали последние недели:

— …две тысячи девятьсот девяносто восемь. Две тысячи девятьсот девяносто девять. Три тысячи.

И, дойдя до трёх тысяч, он не запнулся. Не закашлялся, не передохнул, не поднял своей птичьей головы, чтобы оглядеться. Он начал заново, тем же самым неизменным, сводящим с ума голосом:

— Один. Два. Три…

И я понял. Понял с ледяной, парализующей ясностью, что три тысячи — это не конец очереди. Это просто круг, который он закрыл. Очередная мелкая зарубка на его бесконечной долговой палке. Он стоял тут и считал не первый день, и не первый год, и, может быть, не первую сотню лет. Стоял, не зная усталости, и упрямо пересчитывал эту реку спящих детей, что текла мимо него в одну сторону. Туда, к молниям. Туда, откуда никто, никогда, ни при каких условиях не возвращается.

Я лежал на животе, вжавшись в камень, смотрел на это сверху и физически не мог заставить себя дышать. Воздух застрял в горле сухим комом битого стекла.

Я понял, что именно я вижу. До меня, наконец, дошло в полном объёме. Это была огромная мельница. Тихая, работающая без единого сбоя и скрипа мельница, и в неё, поколение за поколением, год за годом, мерно сыпали живых детей, как фунты зерна в воронку. Нас. Приютских, безномерных, никому не нужных, сирот, лишних. Тех, кого увозили на телегах — будто бы учиться, — тех, за кем никто и никогда не приходил к кованым воротам.

Их везли сюда железными эшелонами, укладывали ровными рядами на скрипучие койки в залах ожидания, выдёргивали душу вон, а тело несли — вот так, бережно, на собачьих руках, по каменному жёлобу. Прямо к молотильным жерновам у горизонта.

И этот тварь-учётчик с клювом стоял и деловито, как приказчик в лавке, считал помол. Три тысячи. И снова. И снова. Тонны человеческого мяса.

В лощине, среди одурманивающих цветов и сладких иллюзий, я уже понял про себя и про нас всех самое страшное. То, что мы — просто зерно. Что нас сеяли, поливали и заботливо растили исключительно на убой, для чьего-то стола. Но там это была просто абстракция. Догадка. Жуткая картинка в голове, от которой можно было отмахнуться. А тут я видел весь урожай разом. Своими собственными глазами. Всю гигантскую жатву, которую собирали с таких, как я, на протяжении долгих веков.

— Что там? — сдавленным шёпотом спросила Сандра, до боли, до синяков вцепившись пальцами в мой локоть. Она слышала тысячи тяжёлых шагов, слышала этот