Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

по едва затянувшейся корке. Нога подломилась. Во тьме перед внутренним взором полыхнуло ослепительно белым от боли. Я заплатил за науку свежей кровью, как плачу всегда. Но устоял. Сцепил зубы, перенёс весь вес на здоровую ногу, пустил кхопеш по широкой дуге и снёс твари половину морды.

Они лезли гуще. Не злее — у мёртвых вообще нет злости, они пустые, — а упрямее, по-рабочему. Как лезет вода в пробоину тонущего корабля: монотонно, чтобы изъять лишнее и восстановить идеальный счёт. И я начал стремительно уставать. Слепой бой жрёт силы втрое быстрее обычного: каждый чужой удар надо сперва учуять, распознать по смещению веса, жара, сдвигу воздуха — и только потом вести клинок на перехват. Кхопеш ещё послушно тёк у меня в руке, но рука уже наливалась свинцом, бедро заливало горячим, а тьма в груди тяжелела от долга. Я держал плотное накрытие на троих и дрался внутри него, и счёт за это рос ежесекундно. Я знал, что расплата придёт вся разом, лавиной, едва я отпущу темноту.

— Сандра! — прохрипел я, захлёбываясь сухим воздухом. — Где прореха?!

— Справа! — чётко ударил её ответ. — Два твоих шага, узко, между двумя порожними волокушами! Туда!

Я рванул девчонок за собой на её голос, яростно прорубаясь к спасительной щели серпом. Один сунулся в лоб — я мягко ушёл с линии, и кривая бронза скользнула твари под колено. Она завалилась, осыпаясь песком ещё в падении. Другой зашёл сбоку — Сандра крикнула за долю секунды до того, я поймал летящую лапу на лезвие, провернул рукоять, отнял конечность.

Мы пробивались. Медленно, тяжело, шаг за мучительным шагом, ступая по телам, что осыпались песком, — к той стороне каменного жёлоба, туда, к воде, к спасительным молниям. Серый песок льнул к моей крови и жадно пил мой долг — хоть какая-то с этих тварей была польза. Я уже чуял кожей разрыв в стене туш, узкую прореху, в которую можно нырнуть, как в нору, и уйти из этой проклятой реки. Ещё совсем немного. Ещё один взмах клинка, ещё один шаг.

И тут всё вокруг встало опять.

Разом. Как по рубильнику.

Потому что так оно и было — по команде.

* * *

Слуги расступились.

Я почуял это полем, как тяжёлые, горячие туши пятятся, подаются назад и в стороны, беспрекословно освобождая передо мной широкий круг пустого утоптанного камня. Стук колотушки молчал. Спящие дети на волокушах лежали абсолютно неподвижно. И в наступившей, давящей на уши тишине по жёлобу ко мне шло что-то новое.

Не туша. Не агрессивный вес. Не гора мышц.

Почти пустое место. Тонкая, невыносимо высокая вертикаль, от которой не пахло ни жаром, ни гниющим мясом, ни кровью. Она пахла сухой, истлевшей пылью, старой архивной бумагой и бесконечным, тягучим временем.

Я медленно опустил окровавленный кхопеш. Не потому что сдался. Просто звериный инстинкт подсказал: этого — куском бронзы не возьмёшь. Как не возьмёшь мечом стелющийся туман. Есть твари, в которых физически нечего резать.

— Зрение, — сухо выдохнул я девчонкам. — Сейчас гляну, с чем имеем дело.

Я приотпустил тьму. Чуть-чуть, с одной стороны, ровно настолько, чтобы прорвать слепоту и вернуть себе глаза. Накопленный долг тут же ударил жестокой отдачей — боль во всех свежих и старых ранах разом вспыхнула вдвое ярче. Распоротое бедро, ноющее плечо, старые укусы загорелись живым огнём. Сквозь серый муар, сквозь невольные слёзы я наконец увидел его чётко.

Учётчик стоял метрах в трёх.

Выше обычного человека на целую голову, невероятно тонкий, как жердь, замотанный в какие-то тёмные, истлевшие лохмотья. Длинная, жуткая птичья голова с массивным клювом была по-птичьи склонена набок. В одной костлявой, суставчатой руке он сжимал гладкую деревянную табличку. В другой — короткий острый стилос, которым он веками отмечал свой идеальный счёт.

Он не смотрел на кхопеш в моей руке. Ему было глубоко плевать на груды свежего песка от убитых слуг. Он смотрел — если эта клювастая морда без глаз вообще умела смотреть — прямо на нас троих. На три неучтённых места в его потоке.

И он медленно поднял стилос, приготовившись записать.

— Трое, — сказал он своим ровным, гулким, скрежещущим голосом, от которого противно ныли корни зубов. — Не по счёту. Не внесены.

Он чуть склонил птичью голову, разглядывая нас не глазами, а каким-то другим, холодным считающим чутьём.

— Живые, — скрипнул он, и в его мёртвом голосе впервые шевельнулось что-то похожее на эмоцию. Не злоба. Не гнев. Сухой интерес счетовода, случайно нашедшего незаписанную строку в идеальной ведомости. — Живые в потоке мёртвых. Это надо внести. За проход берётся плата.

За спиной у меня замерли девчонки. Ариана вцепилась в Сандру, Сандра — в меня, и я спиной чувствовал, как обе они не дышат. Ждут, что я опять что-нибудь гениальное придумаю. Я ведь всегда выкручивался. Лепил капканы из черепков, ставил купола тьмы, придумывал ложные звуки, воровал клинки. Всегда находил выход. А сейчас я стоял с тяжёлой, абсолютно бесполезной бронзой в онемевшей руке и сытой темнотой в груди, которой нечего было жрать у того, кто сам был лишь пустотой. И впервые за нашу долгую, кровавую дорогу я не находил в себе ни единой зацепки.

Эту тварь нельзя было зарезать. Нельзя было обмануть тишиной. Нельзя было спрятать в темноту. Он не дрался с нарушителями. Он их считал. А со счётом не подерёшься, даже если у тебя в руках лучший в мире меч.

Кхопеш мелко дрожал в моей руке — жалкий кусок металла против того, в ком нечего резать. За спиной загнанно, тяжело дышали девчонки. Кругом плотной стеной стояли мёртвые туши. А прямо передо мной счетовод смерти заносил острый стилос над своей деревянной табличкой, чтобы навсегда вписать нас в неё. И я ещё не знал точно — но нутром уже чуял, — что платить за этот проход придётся не кровью.

Кровь тут, на изнанке, не в цене. Кровь — это слишком дёшево. Мясо стоит копейки.

— Какая плата? — хрипло, через силу выдавил я.

Учётчик наклонил клювастую голову ещё ниже и длинным концом стилоса медленно показал мне на грудь.

На грязный кожаный шнурок, спрятанный под рубахой. Туда, где висели пять помятых жестяных номерков — мой и четыре чужих, которые я упрямо таскал через всю эту проклятую изнанку у самого горла.

Сорок первый, захлебнувшийся на крике в темноте, когда нас загнали в угол. Шестьдесят восьмой, оставшийся лежать с перебитыми ногами у сухого колодца, потому что я не смог его вытащить. Двадцать девятый, что в отчаянии