Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

споткнуться, Сандра слушала округу вполуха, перебирая мелкие кости для счёта, я сидел, раскладывал и чистил добычу. Сытые. С полным, тяжёлым бурдюком чистой воды. С прожаренным на Арианином свете, жёстким мясом какой-то мелкой твари, висящим на ремне. Тёплые от того, что рядом свои, что спина вроде как прикрыта.

И тут я спохватился. Сижу, тупо тру тряпицей резец, мурлычу под нос какую-то приютскую, площадно-похабную песенку про кривого медника и его тёщу, а сторожок так и не выставил.

Сторожок — это моё железное правило. Не моё даже — общее, писанное чужой и моей кровью по камням: на привале первым делом, до того как сел, до того как сделал первый глоток воды, черти круг тревоги. Кинь костяные черепки на дрожь земли. Протяни невидимую ниточку внимания. Заставь Сандру слушать строго в одну, самую опасную сторону, там, откуда ветер. Сам пощупай своей внутренней тьмой округу. Не смей садиться жрать, пока не огородился со всех сторон невидимой стеной.

А я — сел. Расплылся, размяк, как кусок воска на горячей печи. Решил, в своей тупой башке, что мы такие ловкие, такие слаженные и сработавшиеся, что нас уже голыми руками не возьмёшь. Что изнанка нас зауважала и решила отступить.

Взяли бы. Ещё как взяли бы.

Из чёрного, сыпучего песка в трёх шагах от меня, без единого звука, плавно, как всплывает со дна гнилой топляк, поднялась каменная мокрица. Длинная, в локоть величиной, закованная в серый, шершавый, не пробиваемый простым ударом панцирь, с толстыми жвалами, похожими на ржавые кузнечные клещи. Поднялась точно там, где должен был лежать мой проклятый сторожок. Там, где его из-за моей лени не было. И, хищно поводя усами, пошла прямо на тепло моего тела. Быстро, короткими, дерзкими рывками.

Спасла меня Сандра. Слушавшая, как я думал, вполуха, она всё же расслышала этот едва уловимый шорох песчинок по твёрдому панцирю — и крикнула, одновременно ударив меня ногой по бедру.

Я отдёрнул руку за долю мига до того, как бритвенно-острые клещи с мерзким хрустом сомкнулись на моём запястье. Раздался сухой, щёлкающий звук — жвала ударились друг о друга, состригая волосы на моей коже. Я с воплем откатился назад, нелепо завалившись на спину и глотая песок, схватил валявшийся рядом резец и наугад насадил рванувшуюся ко мне тварь на лезвие. Ударил косо, неудобно, из самого дурацкого, унизительного положения, какое только можно придумать, — сидя на заднице, суча ногами, пытаясь отпихнуть её сапогом. Панцирь хрустнул под сталью, во все стороны брызнула едкая, вонючая слизь, обжигая пальцы. Тварь засучила короткими лапами, пытаясь дотянуться до меня, и наконец сдохла, обмякнув.

Я сидел, прижав к груди чудом спасённую руку. Сердце колотилось так, что больно отдавало в зубы. И не от страха даже — от жгучего, невыносимого стыда, заливающего щёки краской.

— Ты не огородился, — ровно и тихо сказала Сандра в темноте, даже не поворачивая ко мне лица. Она не упрекала. Она просто констатировала факт, как судья зачитывает приговор. — Третий привал подряд ты не городишься, Марк. Я слушаю, поэтому ты обходишься. Ты думаешь, что я перекрою всё. Но я не всегда успею. Однажды я моргну — и ты останешься без руки. А мы — без тебя.

И вот тут меня прошибло настоящим, ледяным потом. Не от вида дохлой мокрицы, воняющей у ног. От узнавания.

Это уже было. Совсем недавно. В той проклятой лощине, где всё было сладко, тепло, сытно и убийственно безопасно. Я точно так же размяк там, забыл все свои вбитые в приюте правила выживания и едва не остался в тех цветах навсегда, высыхая заживо в обнимку с фальшивым уютом. Тогда меня сожрала сытость брюха. И вот сытость снова подбиралась ко мне, только теперь с другого боку, незаметнее. Лощина брала лаской, запахами и дурманом. А эта новая, дорожная сытость брала привычкой. Рутиной. Тем пагубным, убаюкивающим ощущением, что всё идёт хорошо, что мы побеждаем, что мы сильные.

Сильный дурак дохнет на изнанке ровно так же быстро, как и слабый. Просто с большим удивлением на мёртвой морде.

Я сидел в холодном песке, держал на вытянутом резце истекающую слизью мокрицу и думал о том, что самое опасное место здесь — это не чёрная буря, сдирающая кожу. Не сладкая лощина и не логово крупной твари. Самое опасное место — это когда тебе вдруг становится хорошо, и ты расслабляешься. Перестаёшь ждать удара в спину. Лощина не убила меня снаружи. Она чуть не убила меня изнутри, сделав меня мягким, податливым. А я, выбравшись из неё чудом, понёс эту мягкость с собой дальше, как заразную, смертельную болезнь.

— Ты права, — сказал я Сандре, брезгливо скидывая тяжёлую тушу с лезвия пинком сапога. Сплюнул горькую, вязкую слюну. — Моя вина. Забыл. Больше не забуду.

И с того привала я городился первым делом. Всегда. При любых условиях. Даже когда падал с ног от усталости, когда перед глазами плыли красные круги, а руки дрожали так, что кости сыпались мимо. Сначала периметр, потом вода, потом отдых. Я заново, с кровью и матом, вбил себе это под кожу.

Доброе правило. Я бы его пронумеровал, высек бы на камне и повесил бы на стенку, да только знание это было старое, чуть не потерянное мной по дороге из-за собственной сытой глупости. За такое номеров не дают. За такое платят испугом, болью и стыдом, и это ещё самая дешёвая, самая честная цена.

А проклятый счёт впереди тем временем всё крепчал и наливался силой.

* * *

К исходу не помню уже которой недели он стал слышен постоянно, и когда мы шли, и когда мы спали.

Это больше не было звуком на самом пределе слуха, когда гадаешь: «может, почудилось, может, это ветер в камнях воет, или просто в ушах звенит». Ровный, гулкий, абсолютно лишённый эмоций мужской голос вёл свой бесконечный счёт впереди и чуть левее, прямо по курсу нашей дороги. И с каждым нашим привалом, с каждым пройденным переходом он становился всё громче. Всё отчётливее. От него начинало ломить затылок, как от надвигающейся грозы. Сандра морщилась всё чаще, постоянно тёрла виски худыми пальцами.

— Близко, — сказала она однажды, резко остановившись на склоне и подняв лицо к темноте. — И знаешь что, Марк? Он не стоит на месте, как прибитый. Он движется. Медленно, очень медленно, тягуче, но идёт. А мы его нагоняем.

— Числа разбираешь? — спросил я, глотая сухую слюну и пытаясь унять собственное колотящееся о рёбра сердце.

Она прислушалась, наклонив