Читать книгу - "Попаданец. МУР. 1922 год - Вадим Владимирович Чинцов"

забыли — их по-прежнему свозили в ГОП. Но перевоспитание беспризорников новые власти поставили на рельсы новой идеологии. Обитатели ГОПа были освобождены от домашних обязанностей: они питаются в столовых, а одежду сдают стирать в прачечную.

— Красиво, — сказал я, не удержавшись.

Саушкин на секунду посмотрел на меня.

— Товарищ Ленин высказал мысль, что коммунизм настанет тогда, когда мелкие домашние хозяйства массово «перестроятся» в «крупное социалистическое хозяйство». Апологетам обобществления быта казалось, что высвобождавшееся от приготовления пищи и работ по дому время пролетарии будут тратить на полезный труд и культурный досуг. Действительность петроградской коммуны оказалась крайне далека от этих радужных представлений.

Он сделал паузу.

— Да, товарищи! Все могут ошибаться. Наши коллеги в Питере вынуждены уделять этим гопникам много внимания. Лиговский проспект после Гражданской войны стал районом высокой концентрации уличных банд. Здесь, например, всегда можно достать популярный наркотик кокаин. «Гопниками» горожане стали называть не только обитателей пролетарского общежития, но и всех босяков, грабителей и хулиганов, терроризировавших окрестности. «Количество гопников определяется в лигах», — гласит петроградская пословица. Если человеку хотят указать на некультурное поведение, у него спрашивают, не на Лиговке ли он живёт.

Мовчан поднял голову:

— А в Москве? Часто приезжие путают: у нас тут что, есть свой Лиговский?

— В Москве, Тимофей Гаврилович, иные формы социальной адаптации и контроля. — Саушкин поднял три пальца. — Первое: коммуны — экспериментальные поселения, где пытаются реализовать идеи общего быта и коллективного воспитания. Второе: детские дома и трудовые колонии — учреждения с жёстким распорядком, куда направляют детей, в том числе с девиантным поведением, для перевоспитания. Третье, и вот это вам понадобится каждый день…

Он развернулся к нам и начал перечислять, а я следил, как Матюшин записывает — крупно, с нажимом, чуть высунув язык.

— «Скокарь» — квартирный вор, работавший по наводке; «со скоком» — взлом. «Марвихер» — вор-«артист», карманник высшего полёта, работавший в гостиницах и на вокзалах под интеллигента; до Революции они постоянно отирались в банках, ресторанах и других местах, где можно было срубить хороший куш. «Шниффер» — взломщик сейфов. «Городушник» — вор, работающий в трамваях. «Мазурик» — низкопробный карманник, он же «тырщик». «Барышник», он же «барыга», — перекупщик, скупщик краденого.

— Барыгу мы уже видали, — сказал Матюшин, и получилось это у него неожиданно громко.

— И что же вы видали? — заинтересовался Саушкин.

— Трусливого и жадного урода, который пытался поначалу рассказывать сказки.

В кабинете опять засмеялись, но Саушкин вдруг стал серьёзным.

— Значит, вы видали настоящего барыгу, — сказал он. — Кто вам сразу всё рассказал, тот или дурак, или подставной. Продолжаем. «Сменщик» — тот, кто подменяет вещь: меняет хорошую на дешёвую в примерочной, у прилавка. «Подкидчик», он же «кукольник», — карточный шулер. И «хипесник» — специалист по «хипесу», скандалу с раздеванием клиента.

— Хипесник — это как? — спросил Андрей.

— А вот так. — Саушкин закрыл книжку. — Человек приходит в номер к даме, дама поднимает крик, вбегает «муж», и клиент уходит не только без денег, но и без кальсон. Поэтому, товарищи, — он для чего-то оглядел наш кабинет, — если вам понадобится зайти в гостиницу, заходите вдвоём. И пересчитайте револьверы до, а не после.

— А «жиган» тогда кто? — спросил я. — Босяк — который в ГОПе, скокарь — который взломал. А жиган?

Саушкин посмотрел на меня без насмешки, и я понял, что этого вопроса он и ждал.

— Жиган — тот, кто ни на кого не работает, — сказал он. — Он зачастую работает в одиночку, но бывает, что собирает вокруг себя шайку. Ему нравится наводить страх и ужас на обычных граждан, он получает удовольствие от унижения. И потому он опаснее для нас: нет у него определенного барыги, нет ни своей квартиры, ни шайки, за которую можно зацепиться. Он с легкостью найдет нового скупщика и новое место отдыха. Есть только он, меняющий «малины» как перчатки. — Он помолчал. — И ещё вот что. В сводке вы встретите клички, но не встретите имён. Знайте: у нас в Москве как — если человек с ножом — то он бандит. Так вот настоящий жиган никаких документов не имеет. Ему не столько важны сами деньги, сколько важна та красивая жизнь, которой он живет, спуская награбленное барыгам за сущие копейки или проигрывая все, что он имеет, в карты.

Панов поднялся и занял место Саушкина.

— А теперь я хочу сказать несколько слов. — Он положил ладони на стол. — Хотя у нас действует негласный принцип: оружие использовать как крайнюю меру, когда другие способы остановить угрозу невозможны, и применение оружия, как правило, допускается лишь в случаях, когда все иные средства для наведения порядка были исчерпаны. Но я считаю: если вы видите опасность для своей жизни — смело применяйте его первым.

Кто-то из наших переступил с ноги на ногу. Панов это заметил.

— Да, я знаю, что об этом написано в приказах. И я знаю, что́ мне за это будет. Лучше мы отпишемся за отстрел вооружённого уголовника, чем вынуждены вас хоронить и набирать новых сотрудников на место убитых. — Он выпрямился. — Товарищ Мовчан, вы служили, у вас наград — больше, чем у всех нас вместе. Как вы считаете?

Мовчан ответил не сразу.

— Так и надо, — сказал он. — Только вот одно: кто первым достал ствол, тот и жив. А кто устав читает, тот в лазарете или в гробу.

— Вот и я о том же.

— А теперь внимание! — Панов взял со стола бумагу. — Товарищам Петрову, Матюшину, Серебрякову и Янову за раскрытие дела и поимку душегуба, убившего за год более двадцати человек, от имени народного комиссара внутренних дел РСФСР товарища Дзержинского выражается благодарность с занесением в их личное дело. И этим сотрудникам вручаются Почётные грамоты!

Мы встали. Я слышал, как рядом со мной Матюшин чего-то не расслышал и кашлянул. Серебряков, тот, что всю службу шутил, стоял с прямым лицом. Янов — тоже.

— Мало того, — продолжал Панов, — товарищ Петров больше не стажёр и получает повышение: из агентов переходит в инспекторы уголовного розыска! Товарищ Матюшин становится полноценным агентом.

— Спасибо, товарищ Панов, — сказал я, и голос вышел глуше, чем я хотел.

— И конечно же завтра всем причастным выдам отрезы драпа и валенки. Всё, как я обещал. — Он выдержал паузу, именно ту, которую нужно. — Мало того, товарищ Дзержинский распорядился выдать всем четверым новые кожаные куртки — из ещё царских запасов, эти кожанки предназначались военным лётчикам. Теперь хоть