Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

— Ну, Ярослав. Излагай своё дело, что до петухов не терпит.

— Излагаю. Только сперва сам ответь мне на один вопрос, воевода. — Я подался вперёд. — Вепрева дорожка. Она ведь лежит рядом с Изяславовым волоком. Мыт у Изяслава кусается. Орда прошла по ней — стало быть, путь сквозной. Так почему за всё время ни один купец её не проторил?

Гостомысл глядел на меня. Я видел, как за его глазами ворочается главный вопрос — ЗАЧЕМ мне это среди ночи, — но старик всё же решил ответить.

— Потому что дурных нет. — буркнул он с лёгкой досадой. — Дорога есть, да её нету.

— Это как понимать?

— А вот так. Ты сперва пойми, как Изяславов волок устроен, тогда и Вепрев поймёшь. — Он налил себе, выпил, утёр бороду. — Волок — это не «сел да поехал». Лодью первым делом разгружают. Всю, до последнего мешка. Гружёную её посуху никакой силой не сдвинешь. Груз идёт на подводы, порожнее корыто ставят на катки и запрягают волов. И вот тут вся Изяславова сила начинается. Путь у него через водораздел ровный. Низинкой лежит, седёлком эдаким. Ни подъёма, ни спуска в нём нету. Катки мужиками катятся, подводы рядом пылят. На волоке том целое село живёт. Волочане их называют. У них и волы, и подводы, и амбары, и постой. Купец пришёл, заплатил, и всё село на него работает. За седмицу обернулся — и на другой воде. Дорого? Дорого. Зато идётся. Деды так ходили, и отцы ходили, и никто не жаловался.

— Так. А Вепрева?

— А на Вепревой холмы.

Старик сказал это, как ставят точку, и потянулся к корчаге. Я ждал. Он налил, но пить не стал.

— Два холма, один за другим, поперёк всей дорожки. И кончился разговор, Ярослав. Лодью на холм не втащишь, да и катки назад стреляют. Хоть полсотни мужиков впряги — умаешься одно корыто переть, а за первым холмом второй стоит, ухмыляется. Был бы холм один, может, и прокопали бы за столько-то лет седловину. А два — копай не копай, замаешься. Пешему ещё ничего. Перевалил да пошёл, орда вон прошла. А торговой лодье там ходу нет. Дорога есть, да её нету. Понял теперь?

— Понял. Что там ещё?

Гостомысл помолчал. Когда заговорил снова, голос сел на тон ниже.

— А ещё та дорожка идёт краем ихних болот. Вильцевых. Не через болота — их земли туда только краем подходят. Только… — Он поглядел на Волка. Волк молча кивнул. — Худые там места. Наши туда не ходят. Не потому что заказано. Потому что не возвращаются. При мне смельчаки совались раза четыре, за мёдом да за зверем, ведь угодья там нехоженые, богатые. Ни один не вышел. И тел не сыскали. Вильцы, надо думать, их и приголубили. — Старик перекрестился. — Кто у самой кромки бывал, те сказывают, что тихо там не по-лесному. Птица не поёт. Зверь тропы обходит. И глядит на тебя лес. Затылком чуешь, а никого нет. Пробовали туда ходить, чтобы Вильцев отгонять, да бестолку. В тех чащобах с ловушками только голову класть.

Стало тихо. Трещала лучина. Бес перекрестился и сплюнул через левое плечо.

— Ну. — Гостомысл откинулся и сложил руки на груди. — Услыхал, чего хотел. Теперь ты говори. На кой-тебе среди ночи дорога, которой не ходят?

Я обвёл глазами горницу. Четыре лица в неровном свете ждали.

— Затем, что по этой дороге я хочу пустить волоки мимо Изяслава.

Щукарь поперхнулся мёдом. Волк медленно поднял бровь. А Гостомысл поглядел на меня внимательно — так глядят на человека, проверяя, в уме ли он.

— Ярослав. Ты меня слушал ли? Там холмы.

— Слушал. Холмы, вильцы и никакого села с волами. — Я кивнул. — А теперь вы меня послушайте, все, — затем и поднял вас до петухов… С Изяславом нам воевать не с руки. Мириться я с ним тоже не собираюсь. Счёт у меня к нему набежал очень уж большой. Да и у Беса есть. — я поглядел на помрачневшего друга. — Изяслав мытарь, а мытарь всегда отжимает своё назад. Флот он скоро построит, к бабке не ходи, потому что серебро с волока каплет ему каждый день. Год, два — и на нашей реке снова встанут чужие боевые лодьи. И всё начнётся сызнова.

— Верно судишь, — сказал Гостомысл. — Изяслав обиды не забывает. Ждать умеет, а забывать не умеет.

— Вот. Бить нельзя, ждать нельзя, мириться не о чем. Остаётся одно. — Я поднял чарку и поставил её посреди стола. — Вот Изяслав со своей гридью, а гридь его кормит волок. — Я убрал чарку со стола. — А теперь представьте, что мимо пройти стало можно. Что осталось от Изяслава?

Тишина. Щукарь глядел на пустое место, где стояла чарка. Потом уставился на меня.

— Погоди… — Дед даже привстал. — Это ты что ж… Это ты его волок пересушить удумал? Чтоб купец Вепревой дорожкой пошёл, а Изяславова села — как не бывало?

— Ну.

— Так там же холмы!!!

— А у нас в лодьях дырки, — сказал я. — Тоже говорили — нельзя.

Щукарь открыл рот. Закрыл. Сел.

— Вот же ж… — сказал он с чувством. — Вот же ж зараза какая. Воевода, ты понял, нет? Он опять её удумал. Мысль эту свою. Я по роже вижу — удумал уже, всё, пропали.

Гостомысл переводил взгляд с деда на меня, и в глазах его воинский азарт бился со здравым смыслом.

— Ярослав. Холм — не лодья. В холме дырку не провертишь. Как ты купца через два холма поведёшь?

— Пока не знаю, — сказал я честно. — Может, и никак. Может, приду, погляжу — и вся моя задумка трухой рассыплется. А может, и не рассыплется. Я, воевода, в жизни повидал дороги, где посуху телега вязла, — а после по ним обозы шли. Холм холму рознь. Нужно смотреть какой крутизны, какой длины, что за земля там, где вода подходит. Это глазами глядеть надо и ногами мерить. — Я поглядел в оконце: серело уже всерьёз. — Потому собирайтесь. Светает. Идём глядеть.

— Куда⁈ — Щукарь аж задохнулся. — Сейчас⁈

— Сейчас. До холмов дойдём, посмотрим, порядимся и вернёмся. Воевода — проводником пойдём с нами, а ты, Щукарь, —