Читать книгу - "Растительное мышление. Философия вегетативной жизни - Майкл Мардер"

покрывают землю, но не господствуют над ней и не покоряют ее; они ищут свое «место под солнцем», но не узурпируют места других, несмотря на эмпирические свидетельства, которые мы черпаем из буйства джунглей, и всё, что Ницше говорит о растительной форме воли к власти. Этика растений, исходящая из вегетативной позиции, будет вечно возвращаться к этому срединному месту, буквально подвешенному между небом и землей.

Растение, обычно воспринимаемое как избыточное дополнение к ландшафту или линии горизонта, делает землю и небо тем, что они есть, как сами по себе, так и в сочленении друг с другом. (В пустыне, лишенной растений, земля и небо, таким образом, разъединяются, переставая быть собой. Усиливающееся сегодня опустынивание земли сигнализирует о распаде земли и неба.) Если в хайдеггеровском «Истоке художественного творения» продукт человеческого tekhnē – скажем, греческий храм – способен был собрать phusis в «единосложенность» неба над ним, скалы, на которой он располагался, и бурного моря под ним, то растение есть нечто в природе, что делает ее такой, какая она есть, собирая вместе, но не тотализируя ее различные стихии. Иными словами, растение материально артикулирует и выражает сущее, которое его окружает; оно позволяет сущему быть и, находясь в срединном месте роста, осуществляет тот вид размыкания мира во всей его взаимосвязанности, который Хайдеггер приписывает человеческому Dasein [90]. Дерево уже есть «просвет бытия», даже если оно растет в самом густом лесу, ибо в своей открытости земле и небу, закрытому и открытому одновременно, оно вводит эти стихии в себя и впервые сводит их друг с другом, как лежащее внизу и простирающееся вверху [91].

Аналогичным образом, осуществляя своеобразное опосредование между живыми и мертвыми, лаская мертвых корнями и получая от них питание, растение вновь делает их живыми. Вегетативная загробная жизнь, обеспечиваемая прохождением, процессией мертвых (включая разлагающиеся части самих растений) через корни к стеблю и далее к цветку, – это немистифицированное и материальное «воскрешение», возможность для смертных останков вырваться из тьмы земли. Благодаря растению, закрепленному в месте корнями, мертвые растения, животные и люди открепляются от «мест упокоения»; они путешествуют или мигрируют, подобно тому, как в некоторых незападных религиях души могут перевоплощаться в растения. В отличие от склепа, который призван хранить (хоть никогда и не выполняет этой миссии) своего обитателя в месте, окруженном неорганической материей, могила, покрытая клумбой, всегда уже открыта, она выходит за пределы домена земли, размывая границы между жизнью и смертью. «Цветы, срезанные вместе с мертвыми, всегда укрывают покойника…»[92]

Вегетативная гетерономия

Собирая части phusis, которые по размерам намного превосходят растение, вегетативное бытие в корне зависит от них, настолько, что его гетерономия (буквально «закон другого», указывающий на зависимость растения от чего-то иного, чем оно само) превращается в важнейший компонент вегетативной антиметафизики.

Растения менее самодостаточны, чем животные, – таков вывод автора «De plantis», который считает немыслимым, чтобы «растение было более совершенным [teleioteron] существом, чем животное». «Как такое может быть, – спрашивает псевдо-Аристотель, – если животное не нуждается для порождения ни в каком действии извне, а растение в нем нуждается, причем нуждается в определенные времена года? Ибо растению нужны солнце, подходящая температура, а еще больше – воздух. ⟨…⟩ Начало его питания идет от земли, а другое начало [arkhē hetera] – его порождения – от солнца» (817a18–26)[93]. Делая теоретический ход, с тех пор ставший классическим, автор этих строк упрекает растение в несовершенстве, исходя из неспособности растения самоопределяться, его укорененности за пределами себя – во внешней (exōterikou) стихии, от которой оно абсолютно зависимо. Пространственная и временная гетерономия растений резко контрастирует с относительной автономией животных, которых псевдо-Аристотель считает «более совершенными», чем растительные сущие, в той системе оценивания (и, конечно, соответствующего обесценивания), которая полностью совпадает с их онтологическим описанием. Совершенство и автономия – качества сущего, которое содержит в себе свой исток и «не нуждается для порождения ни в каком действии извне» – то есть в действии Бога или неподвижного двигателя, – чего совсем нельзя сказать о растении.

Однако, вопреки своей воле, метафизический дискурс, отмеченный эмфатическим отвращением к радикальной зависимости, подводит нас к тому, что корень не един, что он всегда раздвоен и, следовательно, не поддается онтологической консолидации. Корень, в смысле внешней причины, разделяется на нутритивное происхождение растения из земли и «другое начало», arkhē hetera – а значит, и определенный вид анархии, – скрытое в генеративной силе солнца. Вегетативная жизнь не самоцельна; она не содержит в себе своей «причины», в отличие от животного, которое несет в себе принцип собственного одушевления. Конечно, смещение причинности к внешним факторам солнца, почвы, влаги и воздуха всё еще поддерживает «метафизику стихий», которая была распространена в древнегреческой философии уже (и особенно) в ее досократических вариациях. Но это смещение вносит неоценимый вклад в постметафизическую критику понятия причинности, поскольку, во-первых, рассеивает единую причину среди различных стихий, а во-вторых, акцентирует внимание на группе сущих (то есть на растениях), которые не являются суверенно самоопределенными и не утверждают себя пред-стоящими на фоне среды, в которой лежат их причины, а значит, и нечто от них самих. Именно эта реконцептуализация бытия в терминах гетерономии, начиная с мира вегетативных сущих, предлагает альтернативный подход к «концу метафизики», непреодолимому горизонту философии и конкретной жизни в XXI веке.

Растение не подчиняется предписанию (по видимости, релевантному для всех прочих типов субъективности) отгородиться от своего окружения, отвергнуть свою связь с местом, чтобы посредством этой оппозициональной установки полностью стать самим собой. Чтобы вообще существовать, вегетативное сущее должно оставаться неотъемлемой частью среды, в которой оно произрастает. Его отношение к стихиям не доминантно: восприимчивость цветка и листа очевидна в том, как они обращают свои широкие поверхности к солнцу[94], в то время как корень впитывает все вещества – как питательные, так и ядовитые, – встречающиеся ему в темных недрах почвы, в которую он зарывается.

Конечно, это гиперболическое приписывание растениям пассивности следует смягчить недавними открытиями, проливающими свет на то, как они защищаются от хищников (например, омывая личинки насекомых, оседающих на листьях, ядовитыми химическими веществами) и активно адаптируются к изменениям в среде. Точнее было бы назвать растения ни пассивными, ни активными, поскольку эти поведенческие установки – всего лишь проекции человека на окружающий мир. Тем не менее западные философы субъективности привыкли связывать вегетативную жизнь с чисто пассивным поведением, считая ее неполноценной, поскольку она не свободна принимать решения по ходу действия или, если уж на то пошло, – вообще действовать. В контексте постметафизического переосмысления этики в сочинениях Левинаса и Деррида такая радикальная пассивность, превосходящая оппозицию