Читать книгу - "Растительное мышление. Философия вегетативной жизни - Майкл Мардер"

основой для реальных и идеальных демократических режимов, она представляет собой парадигму совместности, более фундаментальную, чем любые обмены между «автономными» индивидами. Неэкономическая щедрость растительной души, отдающей себя без остатка всему живому, преобразует растительную демократию в этическую политику, свободную от любых ожиданий отдачи от другого. Ее делимость делает нерелевантной задачу примирения партикулярных, индивидуальных интересов и всеобщего Блага, поскольку то, что происходит ниже индивидуальных единств, напрямую влияет на общее благосостояние.

Короче говоря, растительная демократия объединяет без тотализации все «растущие существа», то есть растения и природные сущие. Подобно растениям, животные и люди тоже являются «растущими существами», даже если в дополнение к росту волос, ногтей, когтей, меха или перьев они демонстрируют другие виды роста – опыта, интеллекта и так далее. Как бы то ни было, участие в жизни или (если рассуждать в чуть более ограниченных категориях) в процессах роста и развития – это не монолитный принцип. Поднимая вопрос о живом, мы должны признать бесконечную дифференциацию, «изборожденность» поля витальности, а также – в свете дерридианской деконструкции – размытость четких границ между жизнью и смертью. Спектральность (возвращение призрака, не являющегося ни живым, ни мертвым) и выживание (одновременное продолжение и приостановка жизни) – вот имена, которые Деррида дает смещающимся рубежам жизни и смерти. Учитывая такую сложность, растительная демократия не выступает за наивный витализм, который изолирует жизнь и живущее от смерти; напротив, она рассматривает «участие в жизни» в тесной связи со смертностью.

Здесь мы могли бы вернуться к началу наших размышлений о смыслах вегетативной жизни, а именно к замечанию, что спекулятивный смысл «растительности» парадоксален и двояк. «Растительное» обозначает дикое и потенциально неукротимое разрастание и в то же время отклоняется в сторону смерти, поскольку символизирует неподвижность и оцепенение, не говоря уже о коматозном состоянии, называемом «устойчивым вегетативным состоянием», когда жизнь сокращается до минимума, едва отличимого от своей противоположности. Вдобавок к этим семантическим признакам уже Аристотель трактовал смертную природу растительной души как воплощение конечной жизни, бренной части души, той ее части, что не переживает смерти тела. Жизнь растений находится на грани смерти, в зоне неопределенности между живым и мертвым. Причастные ее анархическому началу не смогут избежать этого положения – бытия на краю, в подвешенном состоянии между жизнью и смертью, – затруднения, общего для всех живых существ.

Если растительная демократия совместности и соучастия является онтополитическим эффектом растительной души, то она, подобно самой этой душе, должна отказаться от метафизических бинарностей самости и другого, жизни и смерти, внутреннего и внешнего. Растение, лишенное собственной идентичности, тайком придает жизни в ее многочисленных воплощениях пластичную, податливую форму и одушевляет сетки смыслов, в которых действуют другие живые существа. Отныне всякое обсуждение постфундаменталистской, постметафизической этики и политики, достойное этого имени, должно признать вклад вегетативной жизни в то, что современные подходы к общему считают столь значимым: неэссенциализированный модус «жизни-с…» Переоценка этого вклада потребует дальнейшего исследования того, как растения тихо подрывают классические философские иерархии и позволяют нам краем глаза увидеть живую (и растущую) деструкцию [lived (and growing) destruction] западной метафизики.

2. Тело растения, или Деструкция метафизической парадигмы

Metafísica? Que metafísica têm aquelas árvores?

Фернандо Пессоа, «Há metafísica bastante…»[63]

Практическая деконструкция трансцендентального эффекта осуществляется в структуре цветка, как и всякой части, в той мере, в какой она появляется или растет как таковая.

Жак Деррида, «Глас»

Какое отношение метафизика имеет к растениям? Что эта группа разнородных существ, непохожих друг на друга так же, как стебель пшеницы не похож на дуб, может рассказать нам о сущем «как таковом и в целом», не говоря уже о сопротивлении основным метафизическим ценностям присутствия и тождества, которые предполагает тотальность сущего? Пессимистический ответ на эти вопросы заключается в том, что метафизическое насилие, направленное на устранение различий – к примеру, между кустом малины и мхом или боярышником и пальмой, – приводит к сведению всего обескураживающего разнообразия растительности к концептуальному единству «растение».

Само растение не может оказать никакого сопротивления метафизике, поскольку оно является одним из обездоленных продуктов метафизической одержимости изначальным единством, одержимости, которую не подрывают, а, наоборот, поддерживают таксономии и научные системы классификации, стремившиеся, начиная с античных авторов вроде Феофраста, Диоскорида и прочих, достичь тождества через иерархически организованные различия видов, родов, семейств и так далее. Сегодня онтическим проявлением этой онтологически-метафизической консолидации растения является «монокультура» (такая, как сахарный тростник или кукуруза), которая всё больше вытесняет разнообразные садовые культуры по всему миру, но особенно на глобальном Юге. Метафизика и капиталистическая экономика находятся в явном сговоре, поскольку выступают против рассеянных множественностей человеческих и нечеловеческих жизней[64]; господствующая в наши дни экономическая рациональность, с точки зрения которой растения – это источник биоэнергии или биотоплива, преобразует, конкретно и в глобальном масштабе, метафизические принципы подобия и тождества в способы производства и воспроизводства материального существования. Утрата различных сортов растений и биоразнообразия является симптомом куда более глубокой тенденции – практического воплощения метафизики Единого (гегелевского становления действительного разумным, а разумного действительным) в человеческой и нечеловеческой среде.

И всё же, вопреки натиску Единого, что-то в растительности ускользает от объективирующей хватки метафизики и ее политико-экономических аватаров. Ниже я покажу, что, хотя традиционная философия, отказывая вегетативной жизни в таких основополагающих ценностях, как автономия, индивидуализация, самотождественность, оригинальность и эссенциальность, маргинализирует растения, она также непреднамеренно отводит им решающую роль в продолжающейся переоценке метафизических систем ценностей. Нет ни нужды, ни пользы в том, чтобы настаивать, как некоторые современные комментаторы [65], на необходимости приписывать вегетативным сущим такие черты, как автономия или даже личность, которые философы традиционно считали достойными уважения. Поступать так – значит делать более утонченным насилие, которое человеческая мысль не перестает применять по отношению к этим сущим, например, вталкивая растения в форму присваивающей субъективности.

Как только мы захотим отбросить эти угнетающие ценности, мы поймем, что растения, с позиции абсолютной экстериорности и гетерономии, совершают живое переворачивание метафизических ценностей, или то, что Деррида называет «практической деконструкцией трансцендентального эффекта»[66], и таким образом способствуют дестабилизации иерархических дуализмов. Жизнь растений – если прибегнуть к категориям, которые Альтюссер использовал в своем историческом анализе капитализма, – это самое слабое звено в метафизической цепи, где вытесненные противоречия сгущаются до своего чистейшего состояния и где истертые оправдания становятся настолько тонкими, что вся система оказывается на грани разрыва. Демонстрация того, как растения безмолвно деконструируют метафизику и ее пагубные эффекты, и составляет цель настоящей главы.

Назад к середине: инверсии растения

Обращаясь к