Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

неоплачиваемого труда. Предвидя время, когда все дети будут пользоваться преимуществами коллективного воспитания, юристы и педагоги считали отмену усыновления первым шагом в передаче заботы о детях из семьи в руки государства.

В соответствии с господствующим представлением о браке как о союзе равных, Кодекс резко ограничил обязанности и обязательства супружеского союза. Брак не обеспечивал общности имущества между супругами: женщина сохраняла полный контроль над своими доходами после вступления в брак, и ни один из супругов не мог претендовать на имущество другого. Хотя Кодекс предусматривал неограниченный срок алиментов для любого пола, поддержка предоставлялась только нетрудоспособным беднякам. В Кодексе предполагалось, что обе стороны, как состоящие в браке, так и разведенные, будут содержать себя сами.

С точки зрения сравнительного анализа Кодекс 1918 года значительно опередил свое время. В Америке и многих европейских странах аналогичные законы, касающиеся равенства полов, развода, законности и собственности, до сих пор не приняты[192]. Однако, несмотря на радикальные нововведения Кодекса, юристы не замедлили отметить, что «это не социалистическое законодательство, а законодательство переходного времени»[193]. Поэтому Кодекс сохранил регистрацию брака, алименты, содержание детей и другие положения, связанные с еще сохранявшейся, хотя и временной потребностью в семейной ячейке.

Будучи марксистами, юристы находились в странном положении, создавая законодательство, которое, по их мнению, вскоре станет неактуальным. Рассуждая о роли органов записи актов гражданского состояния (ЗАГС), Гойхбарг писал: «Быть может, через очень короткое время можно будет вычеркнуть целый ряд записей, напр[имер] о регистрации браков…» Оглядывая правовое поле с высоты победы революции, Гойхбарг считал, что новый Семейный кодекс, да и другие законодательные акты, просуществуют недолго. Он твердо заявлял: «Конечно, издавая эти кодексы, пролетарская власть, строя социализм, не хочет долго опираться на эти кодексы. Она не хочет создавать „вечные“ кодексы или кодексы, которые будут действовать веками». Целью закона было не укрепление семьи или государства. «Пролетарская власть… – отмечал Гойхбарг, – не хочет подражать буржуазии, стремившейся закрепить свою власть при помощи таких вечных кодексов, которые… продолжают существовать более века». Право, как и семья, и государство, скоро отомрет. В его отсутствие общество сохранит лишь «организационные нормы» для демографических целей, такие как статистика рождаемости и смертности[194].

Другие комментаторы также подчеркивали переходный характер Кодекса. Теттенборн признавала, что такие положения, как алименты, необходимы до тех пор, пока государство не может содержать нуждающихся граждан, но в конечном итоге ответственность будет принадлежать «государству или обществу». Алименты, «необходимое условие переходного момента», были оправданы «только нынешней неспособностью организовать всеобъемлющую программу социального обеспечения». Теттенборн выдвинула аналогичный аргумент касательно содержания детей и отношений между родителями и детьми. Хотя Кодекс внес разительные и важные изменения в отношения между родителями и детьми, заменив родительскую «власть» родительскими «правами», осуществляемыми «исключительно в интересах детей», он все же сохранил семью как основную ячейку для воспитания детей. Теттенборн провозглашала «новое семейное право, стоящее на границе между старым миром и тем светлым миром, где все общество будет составлять одну семью»[195].

По мнению Гойхбарга, новый Семейный кодекс пошел настолько далеко, насколько это было возможно в условиях переходного периода. Он освободил женщину «насколько возможно ее освобождение в переходное время». С оптимизмом глядя на свободные отношения будущего, Гойхбарг пояснил, что «всякий день существования таких законов о браке подрывает (насколько это вообще может закон) идею индивидуального брака, „законного сковывания мужа и жены“»[196].

Комитет разработал новый Семейный кодекс быстро и без особых проблем, лишь с несколькими незначительными разногласиями[197]. Члены комитета спорили о том, следует ли обязать супругов носить общую фамилию. М.А. Рейснер, представитель Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией (ЧК) и Наркомата внутренних дел (НКВД), выдвинувший противоречивую теорию конкурирующих систем сословного права, утверждал, что люди должны иметь право выбирать себе фамилии, но аргумент Гойхбарга, что общая фамилия – это «мощное оружие в борьбе с церковью», взял верх. Рейснер предложил, чтобы дети, как и взрослые, имели право распоряжаться имуществом, но и это предложение было отвергнуто. Юристы крайне болезненно отнеслись к формулировке Кодекса, описывающей внебрачных детей, и вычеркнули из текста термин «внебрачные», заменив его более длинной и неуклюжей формулировкой «дети родителей, не состоящих в зарегистрированном браке». Тем не менее комитет полюбовно разрешил эти мелкие споры и быстро утвердил окончательный вариант проекта[198].

Однако критики за пределами Наркомата юстиции были менее удовлетворены окончательным проектом. Гойхбарг отметил, что при обсуждении Кодекса «особенно резкие нападки» были сделаны на положение о регистрации брака. Некоторые критики хотели вообще отменить брак. Цитируя своих оппонентов, Гойхбарг вспоминал: «Регистрация брака, казенный брак – какой же это социализм, кричали нам»[199]. Н.А. Рославец, украинская женщина-делегат ВЦИК 1918 года, резко возражала против раздела о браке, отмечая, что не может согласовать его со своим «социалистическим сознанием»[200]. Она утверждала, что зарегистрированный брак – это шаг назад, в сторону от социализма. «Идя на это, – заявила она, – мы, в конце концов, отучим население от основных социалистических понятий, от свободы личности и свободы брачных отношений как одного из условий этой свободы личности». Рославец утверждала, что брак – это личное и частное дело каждого гражданина и что «выбор каждого вступающего в брак должен быть абсолютно свободным». Она назвала Кодекс «буржуазным пережитком» того периода, когда государство было заинтересовано в супружеской паре. «Это очень много значило для государства капиталистического, – заявила она, – но совершенно непонятно не только в социалистическом строе, но и в переходном, вмешательство государства в дело брака, хотя бы в форме регистрации, которое предлагает Кодекс». Рославец, занимая сильную либертарианскую позицию, утверждала, что кодекс нарушает «свободу личности вторжением государства в самую интимную область», а также «самые элементарные права личности». Она возмущалась: «Совершенно для меня непонятно, например, почему этот кодекс устанавливает обязательное единобрачие». По мнению Рославец, единственной статистикой, которую государству следовало регистрировать, было рождение.

Рославец также выступала против положения Кодекса об алиментах, утверждая, что это «не что иное, как плата за любовь». Брак, утверждала она, не должен влечь за собой никаких экономических последствий. Буржуазное общество создавало из супружеской пары единую экономическую ячейку и поощряло супругов к накоплению частной собственности. Задача социалистического общества – уничтожить эту мелкобуржуазную форму семьи. «Мы должны помочь устроиться возможно более свободно, – призывала Рославец, – и не принуждать никого к такой форме брака». Алименты же поддерживали «тот взгляд, что девушка должна пристроиться и искать жениха и не будет развивать в себе человека». Рославец предложила ВЦИК отклонить брачный раздел Свода. «Только тогда, – заключила она, – государство раскрепостится и