Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

Неудивительно, что, учитывая преимущественно крестьянский характер страны и относительно недавний опыт индустриализации, советские теоретики особенно интересовались трансформацией семьи при переходе от крестьянского к индустриальному обществу. Маркс, Энгельс и Бебель отмечали, что капитализм лишает семью ее важнейших функций, но они никогда не подходили к вопросу этой трансформации эмпирически или теоретически. Цеткин была первой, кто предложил марксистский анализ утраты семьей производственной функции при переходе от крестьянства к пролетариату. Исследуя этот переход, советские теоретики выдвинули идею наемной городской семьи как ячейки потребления – новую концепцию, которая была значительно более сложной, чем идеализированная пролетарская семья, предложенная Марксом и Энгельсом. Их новаторское мышление позволило обнаружить и изучить более глубокие модели зависимости и господства в семье рабочего класса.

Многие советские теоретики были заинтересованы в снижении экономического значения семьи и постепенной атрофии ее различных социальных функций. Николай Бухарин, член Политбюро и весьма уважаемый теоретик, представил краткий исторический обзор семьи в своей знаменитой работе «Теория исторического материализма: популярный учебник марксистской социологии». Здесь Бухарин провел различие между крестьянской семьей, «прочным объединением», основанным непосредственно на производстве, и семьей рабочего класса, более слабой единицей, основанной в основном на потреблении. Он описал атрофию производственной функции семьи при переходе к городской жизни и наемному труду, отметив, что городские службы, вступление женщин в ряды рабочей силы и возросшая мобильность рабочей силы – все это приводит к «исчезновению семьи»[177].

Коллонтай продвинула дихотомию Бухарина между производством и потреблением на несколько шагов дальше, исследуя ее влияние на социальные традиции и сексуальную мораль. Она утверждала, что семейные и брачные отношения были наиболее прочными в тех докапиталистических экономиках, где семья служила одновременно и ячейкой производства, и ячейкой потребления. Отмирание семьи стало результатом длительного исторического процесса, начавшегося с ликвидации семьи как первичной ячейки производства. Социолог Вольфсон так объяснял этот процесс: «Уж на закате капитализма семья не несет почти производственно-трудовых функций, ее воспитательные функции сильно ограничиваются, ее политические функции отмирают, и даже ее домашне-хозяйственные функции все суживаются. При социалистическом обществе дезинтеграция семьи достигает своего полного завершения». И Коллонтай, и Вольфсон считали, что утрата производственной функции является еще одним показателем исторической неизбежности исчезновения семьи[178].

Однако, в отличие от Вольфсона, некоторые теоретики были менее оптимистичны в своих предсказаниях отмирания семьи, когда они глубже исследовали ее роль при капитализме. По мнению Маркса и Энгельса, мало что удерживало вместе членов не обладающей собственностью пролетарской семьи, кроме искренней привязанности, и, кроме того, ввиду отсутствия собственности, в пролетарской семье «не было основы для какого бы то ни было мужского превосходства». Е.О. Кабо, ведущий экономист и социолог семейной жизни рабочего класса 1920-х годов, решительно опровергла эту идею в своем тщательно проработанном теоретическом и эмпирическом труде о советской пролетарской семье 1920-х годов.

Кабо обнаружила важные структуры половой зависимости в семье рабочего класса, на которые Маркс, Энгельс, Бебель и Цеткин не обращали внимания. Она утверждала, что, хотя семья рабочего класса больше не является ячейкой производства, она остается основной единицей организации воспроизводства и потребления, обеспечивая уход за старыми, больными и совсем маленькими. В отсутствие других социальных форм матери с маленькими детьми, старики и инвалиды не могли выжить без системы поддержки семьи. Без семьи рабочий класс не смог бы воспроизводить себя. Семья представала как «наиболее выгодная и наиболее целесообразная организация рабочего потребления и воспитания новых поколений»[179].

По мнению Кабо, семья функционировала как единица потребления, организуя заботу об иждивенцах за счет работающих за плату. Таким образом, одной из важнейших функций семьи рабочего класса было перераспределение доходов путем объединения вкладов всех ее членов для обеспечения базового уровня жизни как оплачиваемых, так и неоплачиваемых членов. Она писала: «Строение же рабочей семьи таково, что уровень жизни всех членов ее приблизительно одинаков. Здесь, таким образом, благодаря семейной организации быта достигается равенство потребления, при резком неравенстве заработных плат». Семья служила механизмом, с помощью которого бремя воспроизводства рабочей силы перекладывалось на зарабатывающего мужчину. Само существование семьи рабочего класса было основано на «добровольной экспроприации одних рабочих в пользу других»[180]. Таким образом, Кабо перевернула посылку Маркса и Энгельса с ног на голову: центральным фактом семейной жизни было не то, что муж эксплуатировал жену, а то, что жена и все неработающие члены семьи «эксплуатировали» доходы мужа, получающего заработную плату. Кабо использовала это слово в самом узком смысле, разумеется, для обозначения того, что неработающие жили за счет средств или рабочей силы работающих.

В отличие от Маркса, Энгельса, Бебеля и Цеткин, которые по-разному исследовали процесс разрушения капитализмом традиционных семейных ролей и, в конечном счете, самой семьи, Кабо сосредоточилась на силах капитализма, которые удерживают семью вместе. Она утверждала, что более низкий уровень оплаты труда и квалификации женщин, а также их материнские обязанности усиливали и продлевали их экономическую зависимость от мужчин. Дифференциация заработной платы в зависимости от квалификации поддерживала «зависимость одних рабочих от других, препятствуя выходу из семьи неквалифицированных рабочих». В отличие от Маркса и Энгельса, утверждавших, что капитализм подрывает семью, привлекая женщин к оплачиваемому труду, Кабо видела более тонкие пути, по которым сегментация рынка труда, дифференциация заработной платы и репродуктивная роль женщин создавали внутри семьи прочные экономические путы.

Пожалуй, самым важным в наблюдениях Кабо является то, что они с одинаковой силой применимы к семье рабочего класса как при капитализме, так и при социализме. Утверждая обратную зависимость между дифференциацией заработной платы и прочностью семьи, она писала: «Чем ниже заработная плата, чем больше ее дифференциация, чем ниже нормы социального страхования и социального обеспечения и чем выше поднимается волна безработицы, тем крепче корни семейного быта». Кабо знала, что именно эти факторы характеризовали советские трудовые отношения в 1920-е годы. Только изменение этих условий – через политику оплаты труда, комплексные программы социального обеспечения и полную занятость – могло привести к освобождению женщин, детей, стариков и инвалидов, «наиболее слабых экономически элементов рабочей семьи». Только тогда семья перестанет быть необходимой формой социальной организации[181].

Как и Кабо, Коллонтай уделяла внимание тем силам, которые удерживали вместе не имеющую собственности семью рабочего класса. Но если Кабо подчеркивала зависимость женщин от мужчин, то Коллонтай говорила о взаимной зависимости полов в условиях отсутствия социализации домашнего труда. Работники-мужчины зависели от женщин в приготовлении пищи, одежды и выполнении других неоплачиваемых, но необходимых работ. Несмотря на утрату производственной функции, пролетарская семья сохраняла для себя определенную стабильность. Акцентируя внимание на вкладе домашнего труда, Коллонтай объясняла, что семья