Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

Москвы». Она обвинила организаторов перевозки в «непростительном легкомыслии». «Москва была эвакуирована слишком поспешно, – заявила она. – Их просто отправили, не спросив куда». Кроме того, услуги по уходу за беспризорниками были хаотичными и неорганизованными. Красноармейцы сбрасывали большое количество детей на Наркомат социального обеспечения. Плохо обученный персонал детских домов едва справлялся с просьбами о приеме. «Возможно, многие педагоги ошибаются в своем призвании, – с горечью заметила Ильина. – Может быть, было бы полезнее, если бы некоторые из них сели за телефон»[216].

Ильина утверждала, что детей помещают в «невыносимые условия». Хотя первоначальная идея использовать заброшенные поместья для детских домов казалась разумной, после нескольких лет гражданской войны, грабежей и разрушений многие поместья стали непригодны для проживания людей. Упрекая своих коллег-делегатов, она сказала: «Вы знаете, что дворянские усадьбы сейчас совершенно изменились. Всем известно, что дымоходы там часто разбиты, а балки сломаны. Там нет ни уборных, ни кроватей, а крыши протекают. Сажать детей в поезда и отправлять их в такие места – преступление, и это преступление совершалось в течение целого года»[217]. Ильина внесла ноту трезвого реализма в работу cъезда, подняв вопрос, который будет преследовать педагогов и социальных работников на протяжении всех 1920-х годов: как следовало поддерживать беспризорников? Правительство решило просто отправлять детей в богатые хлебом районы. Однако «каждая плодородная область с хлебом может превратиться в область без хлеба, – заметила Ильина. – Достаточно послать большой отряд реквизиционного комитета, и богатые хлебом губернии будут опустошены». Предостерегая более горячих делегатов, она заявила, что все разговоры об упразднении семьи неуместны до тех пор, пока государство не может взять на себя воспитание детей. «Мы забыли, что семья – это не только ячейка потребителей, – предостерегала она, – но и ячейка производителей… Дети не только рождаются и воспитываются в семье, но и поддерживаются своими матерями и отцами». В мрачном предвестии будущих прений Ильина отметила, что детский дом – «это общество потребителей, которые требуют готовых товаров». С экономической точки зрения дома «паразитируют», потому что «только потребляют». Ильина рассматривала семью с ясностью, которой часто не хватало более утопическим мыслителям. По ее мнению, было бы бессмысленно заменять семью детскими домами, «пока детские дома не приобретут другие основные черты семьи – ее экономическую независимость и продуктивность»[218]. И в тот самый момент условия в домах вполне оправдывали ее предупреждение.

После съезда правительство предприняло активные усилия по координации деятельности по оказанию помощи детям. В январе 1919 года Совнарком создал Совет защиты детей, в который вошли представители Наркоматов просвещения, социального обеспечения, здравоохранения и продовольствия. Совету было поручено распределять продукты питания среди детей. В мае и июне правительство разрешило бесплатно кормить всех детей до 16 лет[219]. В течение всего года Совет продолжал эвакуировать голодающих детей из Петрограда на Урал.

По мере ухудшения ситуации число детей в детских домах неуклонно росло: с 30 000 в 1917 году до 75 000 в 1918-м, 125 000 в 1919-м, 400 000 в 1920-м и 540 000 в 1921-м[220]. А. Калинина, жена председателя Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК), описала состояние детских домов в 1920 году. Дети ходили в лохмотьях, потому что государство могло выдать только 10 дюймов ткани на ребенка. На 29 человек приходилась одна катушка ниток, на 264 – пара чулок, а на 3124 – одно одеяло. Зимой в комнатах было темно и холодно, потому что не было ни электричества, ни масла. Дети месяцами носили одно и то же нестираное рванье, их тела покрывали язвы. «В этом кошмаре бесполезно было думать о какой-либо образовательной схеме», – писала она. «Дети не делали абсолютно ничего. Старшие играли в карты, курили и пили, а девочки 16 и 17 лет отдавались проституции»[221].

Несмотря на усилия Совета защиты детей, большинство беспризорников оставались без какого-либо организованного приюта. Огромные хаотичные детские лагеря возникали вокруг железнодорожных станций. Осенью 1920 года на станции Тихорецкая было размещено 300 детей, в Пятигорске – 500. Тысячи детей толпились на вокзале Ростова-на-Дону – важном пункте, соединявшем север с Кавказом, Поволжье с юго-востоком[222].

Совету было трудно координировать работу по оказанию помощи, в том числе и потому, что он не имел возможности напрямую отдавать приказы и распоряжаться ресурсами. Феликс Дзержинский, глава ЧК, все больше беспокоился о беспризорности, неоднократно сталкиваясь с нищенством, подростковой преступностью и проституцией. В 1920 году Дзержинский обратился к Анатолию Луначарскому, главе Наркомата просвещения, с тем, чтобы образовать сильный межведомственный орган с прямыми полномочиями по борьбе с беспризорниками. «Я хочу бросить некоторую часть моих личных сил, а главное сил ВЧК, на борьбу с детской беспризорностью, – объявил он Луначарскому. – Нужно создать при ВЦИК, конечно, при ближайшем участии Наркомпроса, широкую комиссию, куда бы вошли все ведомства и все организации, могущие быть полезными в этом деле… Мы все больше переходим к мирному строительству, я и думаю: отчего не использовать наш боевой аппарат для борьбы с такой бедой, как беспризорность?»[223]

В январе 1921 года Президиум ВЦИК заменил Совет защиты детей Комиссией по улучшению жизни детей, вскоре получившей название Деткомиссия. Во главе с Дзержинским, с представителями ЧК, наркоматов продовольствия, просвещения, здравоохранения и других организаций, в ее задачи входило обеспечение детских учреждений и забота о беспризорниках.

Голод

Весной 1921 года сильная засуха поразила Поволжье, юг Украины, Крым и Северный Кавказ. От возникшего в результате голода пострадали 25 миллионов человек в 34 губерниях[224]. Голод и болезни уничтожили 90–95 % детей в возрасте до трех лет и почти треть детей постарше. Тысячи выживших детей – бездомных, голодных – хлынули на центральные железнодорожные станции и заполонили рынки и улицы городов[225]. В истеричной телеграмме сотрудника службы помощи говорилось, что город Бузулук был буквально «заполонен детьми», так что «трупы замерзали на улицах, валялись в беспорядке». Более 3000 грудных детей стали сиротами. Сотрудник заявил: «Мы должны быстро оказать помощь 38 тысячам детей, иначе город от детей задохнется». В Уфе насчитывалось 65 000 бездомных детей, в Оренбурге – 55 000, Симбирске – 36 000, Челябинске – 48 000. По всем городам «валялись трупы, не убранные». Страдальческая телеграмма продолжала: «Дети-дошкольники умирают в родных деревнях, у иссохших грудей матерей и на измученных руках отцов»[226].

Осенью 1921 года в Кубано-Черноморский район хлынуло 60 000 детей. В городах Краснодар и Армавир насчитывалось 43 000 беспризорников. Только в Ставропольской губернии насчитывалось 108 000 голодающих детей[227].