Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Зародилась не идея написать о Леонардо или о дороге через хаос. Это пришло позднее.

Просто возникли стихи о Возрождении, и я даже помню какие:

Надменные крутые подбородки…

Лбы низкие прикрыты волосами…

Все отпрыски фамилий знаменитых…

Медичи, Сфорца, Борджа, Малатеста!..

Проламывают головы друг другу,

За два дуката отравить готовы,

И каждый норовит в государи…

…А потом из компании мне позвонил Илларион.

Якушев мне сказал:

– …Имитаторы думают, что приемы – это средства полета, а это всего лишь его следы.

Полетишь – будут следы, а используешь следы – не полетишь.

А сальери пытаются обучать моцартов приемам и удивляются, почему те после этого не летают.

…А потом мне позвонил веселый Илларион и сказал:

– Ну чего ты? Приезжай. Мы тут сидим.

– Что-то расхотелось.

– Бери такси.

– Денег нет.

– Мы тебя тут «выкупим».

– А куда ехать?

– Близко.

– Близко шофер не повезет.

– Скажи ему – Петровка, тридцать восемь, – поедет.

– А вы уже там?

– Нет. Дом рядом. Мы тебя встретим и проводим.

Я выполз из дому. Помахал. Поехал.

Приехал. Ждут. Трое на тротуаре. По росту: огромный – друг хозяйки дома, пониже – ее сын. Еще пониже – Илларион.

Я открыл дверцу. Меня вытащили и отдали сыну. Илларион и друг нырнули в машину. Она укатила.

Якушев мне сказал:

– …Актеры любят играть Я в предлагаемых обстоятельствах. Приходит этот Я, и ему велят играть Корделию. А он не Корделия и в ее обстоятельствах повел бы себя иначе. И он начинает изучать психологию Корделии и не может ее понять. Потому что он не Корделия и лепечет что-то о своей жизни чужими словами, и стихи Шекспира ему мешают, и нам стыдно.

И выходит, что Я в предлагаемых обстоятельствах Корделии может получиться, если это Я равно Корделии, и тогда обстоятельства Корделии могут выявить его собственное Я. И тогда видно, кто ты – ананас или картошка, посаженная в тропиках и имитирующая ананас.

Про картошку тоже написаны стихи: «Тот не знает наслажденья-денья-денья-денья… кто картошку не едал-дал-дал». Но наслажденье-денье от картошки, согласитесь, другое, чем от ананаса. Картошка для повседневной жизни, ананас – для праздника. Забывают, что театр – это ананас.

Что это за артист, если он не поднимает меня в полет потому, что сам ползает по настилу в одежке не по росту?

…Повествование о Леонардо, незаконном сыне нотариуса, родилось у меня в дизентерийном бараке, среди грохота домино, скучающих поносников и вони анализов. Значит, там ему было суждено зародиться, а не в райских кущах занимательной эстетики.

Якушев мне сказал:

– …Если вещь закончена, значит какая-то суть выражена, и художнику даже кажется, что он ее исчерпал. А на самом деле это он исчерпался и налетался всласть, и на сегодня его полет закончен. И вот эту кажущуюся исчерпанность сути занимательная эстетика объявляет законом этой вещи. И изучает приемы этой законченности.

Микеланджело, глядя, как художники копируют его «Страшный Суд», и пытаются изучить закон, по которому он построен, и принимают следы полета за правила, по которым они сами полетят, сказал:

– Многих это мое искусство сделает дураками.

…Мы все наследники эпохи Возрождения, а эпоха Возрождения – противоречивая эпоха, как, впрочем, и всякая другая.

С одной стороны – попытка вычислить полет и создать ему канон, с другой стороны – вспышки полета, этот канон сокрушающие.

Потом снова эпоха оккупации церковью полета.

Потом снова эпоха Просвещения и попытка полет вычислить и сотворить классицизм.

Потом снова эпоха романтизма и попытка слетать в духовное средневековье.

Потом снова науки на новом уровне хотят взлететь на вычислениях.

И снова гороскопы, буддийские календари и прочие зодиаки.

Идет смена трезвых и нетрезвых эпох, и почему-то никто не сделал простого наблюдения, что полет не зависит от мнений на его счет. Летают во все эпохи, и эпоха только среда, в которой родится летающий. Среда может направить полет или заглушить его, но не породить. И значит, природа полета – в человеке, а не в квартире, где он живет, и не в соседях. Томмазо Кампанелла летал в каземате, когда сочинял «Город Солнца», а те, кто туда его запрятал, ползали по чисту полю, хотя и глазели на небо.

…Вернулся Илларион с огромным другом хозяйки.

Сын хозяйки дома стал играть на Илларионовой гитаре незнакомые песни, огромный друг то спорил с Илларионом насчет генетики, то рассказывал, как он освобождал Будапешт, то порывался сбегать на другой конец Москвы за магнитофоном, а мы с хозяйкой дома, милой женщиной, ели рыбу в томате и пили далеко не лимонад.

Потом мы с Илларионом выползли из дома и пошли по Страстному бульвару, где на каждой скамейке сидели парочки в разнообразных ночных объятиях, и у каждой скамьи Илларион гитарой брал на караул по-ефрейторски – рука с гитарой и подбородок резко в сторону, а я говорил слова «приветствую вас». На последней скамейке парочка приняла нас за патруль и испуганно сказала: «Мы завтра расписываемся», – и мы вышли к кинотеатру «Россия» и стали махать руками таксисту с зеленым огоньком, зазывая его отвезти нас куда нам надо.

В такси обнаружился еще один седок, которому оказалось ехать в нашу сторону. Мы с Илларионом начали вспоминать стихи классических и популярных поэтов, а ездок сказал:

– Ребята, а вы не боитесь, что я бандит?

Я ему сказал:

– Раз ты бандит, ты обязан грабить. Вот тебе куртка и вот тебе гитара.

Он испугался и стал отказываться, а я сказал:

– Раз ты бандит, ты обязан грабить. Вот тебе куртка и вот тебе гитара.

А он испугался, и мы приехали к новому Илларионову дому.

– Жалко с вами расставаться, – сказал ездок.

– Пошли с нами, – сказал Илларион ездоку.

И он испугался совсем.

– Милый, главное – не нервничай, – сказал я.

Мы вползли в лифт и взлетели на двенадцатый этаж, Илларион стал читать стихи, а потом запел песню про ландыши, а ездок сказал:

– Какой сарказм.

И мы поняли, что нам попался инопланетянин.

– Ты, вообще-то, кто такой?

– Я артист театра ЦТСА на незначительные роли, – сказал пришелец. – И мне надо идти, потому что утром я еду в город Тулу читать басни Крылова.

Это был уже полный бред.

Илларион на этикетке от «Выборовой» написал ему рекомендательное письмо в Тульскую филармонию, и мы его отпус-тили.

Уже светало, и солнце поднималось над Адриатическим морем.

Якушев мне сказал:

– …Можно знать о необходимости завязки, кульминации и развязки и не взлететь.

Надо взлететь, и тогда появятся и завязка, и кульминация, и развязка. Именно этого полета. Но они будут не те и окажутся не там, где