Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

«Прощай, прощай!..» – другая отвечает.

А голоса их в складках рукавов

Печальным отдаются эхом…

(Опускает голову на руки.)

Мона Лиза

(тяжело сглотнув, ровно)

Возьми с собой портрет мой, Леонардо.

Я так хочу… И эту шаль…

(Накидывает кружевную шаль на портрет.)

Прощай…

Франческо Мельци по знаку Зороастро снимает накрытый черной шалью портрет и выносит. Анита подходит к Леонардо, поднимает его голову и крестит его. Потом ведет к дверям. Зороастро его выводит. Мона Лиза, зажав руками рот и широко раскрыв глаза, молча рыдает. Входит Джокондо.

Джокондо

В чем дело, Мона Лиза? Что случилось?

Анита

(в замешательстве)

Расстроилась синьора потому…

Что прекратят писать ее портрет…

(Выводит Мону Лизу.)

Джокондо

Н-да… Странные особы эти бабы.

Все невпопад… и плачут, и хохочут,

То не хотела продолжать портрет,

А то рыдает оттого, что хочет.

(Хлопает в ладоши.)

Входит мальчик.

Ты подмети да окна закрывай.

Свежо на улице…

Якушев мне сказал:

– …Ужасающая бедность представлений об искусстве и полное неумение отличить ремесло от искусства у этой занимательной эстетики.

Чаще всего она спотыкается на двух порогах. Первый – законченность, второй – обучение.

Ремесло в жизни – великая вещь, ремесло в искусстве – это ремеслуха.

Ремеслуха любит, чтобы все было надраено – и сюжет, и характеры. Ремеслуха – новенький кубок, желательно – сервиз на двенадцать одинаковых персон, а искусство любит кубок с отбитым краем и чтоб каждая штучная персона получила кубок по себе.

Ремеслуха любит букет из тридцати георгинов с гарниром из травы, а искусство любит икебану – один цветок, веточка сосны, кусочек мха и старый горшок.

Ремеслуха любит в рассказе завязки, развязки и прочие кульминации. Найдет, как она выражается, элементы композиции – и счастлива. Все ружья стреляют, линии завершены, загадки раскрыты, и симметрия полная, как в детской игрушке «калейдоскоп» – пяток случайных стеклышек зеркалами отражается в узор.

А искусство любит фрагмент, размытые края, считает, что в конце работы надо зачеркивать экспозицию и финал и что рассказ – это все, что рассказано.

Ремеслуха любит классицизм, искусство – классику.

Ремеслуха любит предварительный план, а искусство – эскиз.

Ремеслуха любит Казанский собор не потому, что он искусство, а потому, что у него план понятный, искусство любит Василия Блаженного.

Искусство любит свой стиль, ремеслуха – ворованный.

Искусство любит позднего Рембрандта, ремеслуха – раннего.

Искусство любит «Новые времена» Чаплина, ремеслуха – «Огни большого города» того же Чаплина.

Ремеслуха любит интригу, анекдот и стакан воды, искусство – композицию впечатлений и сцены – можно из рыцарских времен.

Ремеслуха любит, чтобы первая сцена была причиной второй сцены, а искусство любит, чтобы причиной сцен было время, их породившее.

Ремеслуха любит школу, искусство – художника.

Искусство любит Чайковского, Сурикова, Горького, Станиславского, а ремеслуха – училища их имени, куда бы они сами не прошли по конкурсу.

Искусство любит песню, которая словом жива, а ремеслуха – подтекстовку под голосистые рулады, которая называется «рыбой» и ее можно научиться ловить.

Когда эпоха Возрождения начиналась, мальчик, желавший стать художником, выбирал себе мастера по душе и просился к нему в ученики. Растирал краски, бегал за водкой, постигал тайны мастерства чужого полета и готовился к своему. А когда эпоха Возрождения кончалась и полет эпохи иссякал, пришли рационализаторы, братья Каррачи – Анибале, Агостино и третий, забыл, как зовут, – и решили упростить проблему. Из чего состоит живопись? Из формы и цвета. Кто чемпион по форме? Микеланджело. Кто чемпион по цвету? Тициан.

Надо взять форму у Микеланджело, а цвет у Тициана, и всем станет очень хорошо. И появилась первая академия живописи, а из нее «Болонская школа» – великий Гверчино, великий Дольчино, великий Джордано и другие великие отличники производственного обучения, которых в музеях друг от друга не отличишь и которые всем хороши – только не летают.

А дело в том, что живопись состоит не из формы и цвета, а из рисунка и колорита. И их надо сочинять, а сочинять можно только летаючи. Потому что форма и цвет принадлежат предметам в жизни, а рисунок и колорит – картине, которая есть след полета художника и есть не причина полета, а средство для его выражения. И потому каждому художнику нужно свое. А чужое его полет прекращает.

А если насобачиться брать рисунок у Микеланджело, а колорит у Тициана, то получится муляж. Колбаса на витрине из папье-маше, которая и по цвету, и по форме точь-в-точь колбаса, только несъедобная.

…Ремесло – великая вещь, и ему надо учиться. И половина наших невзгод оттого, что пироги печет сапожник, а сапоги тачает пирожник. А вторая половина бед оттого, что путаем искусство и ремесло.

Человеку нужны будни и нужны праздники. Чтобы будни стали праздниками, нужна песня души, нужно искусство.

Нужно сеять хлеб, и нужно летать. Но нельзя сеять хлеб в воздухе и приплясывать за плугом: не будет ни хлеба, ни полета.

…Но, может быть, самое интересное и потрясающее, что полет и само искусство – это не одно и то же. Не только в том смысле, что полет – дело души, а искусство – это материальные следы. Это мы уже поняли. Но полет души может совсем не выражаться в искусстве и может выражаться не только в искусстве.

Самое потрясающее в искусстве, может быть, то, что оно всегда полет не для себя одного, а всегда приглашение к полету других и многих.

Но как обучить полету, не умея летать?

Занимательная эстетика приглашает к полету, ползая по произведениям с восклицаниями. Художник же – как ветер…

…Первую европейскую эстетику написал Аристотель, и из нее выучили три единства и четыре формулы трагедии. И забыли, что главным для поэта Аристотель считал его натуру, способную на «священное безумие», и забыли, что она была написана эллинской осенью, когда отцвели уже Эсхил, Софокл и Еврипид. И потому она никого из выучивших правила не подняла в полет, а поднялись в полет другие – Марло, Шекспир и Вебстер, пренебрегшие всеми правилами, кроме одного, – быть драматическими поэтами.

Но как часто голос песни заглушают комментарии к ней и книги почтенной памяти профессора Гуковского, который считал Леонардо дилетантом, а сам всю жизнь кормился исследованием его полета, хотя и не мог отличить ученическую «Флору» от мощной «Джоконды», у которой даже рукава платья выдают гения.

…Повествование о Леонардо, незаконном сыне нотариуса Пьетро да Винчи, зародилось у меня в дизентерийной палате среди грохота домино, звереющих от скуки