Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

назвали «И солнце закатилось над Адриатическим морем». Выставили. Картина имела успех. Потом долго смеялись. Но это уже ничего не могло изменить.

Оказалось, что, подчеркиваю, любое случайное сочетание красок на человека с воображением может произвести впечатление. Оказалось, что любой элемент живописи – линия, пятно, цвет и прочее – могут производить впечатление независимо от предметов, которые они должны воспроизводить.

Я не знаю, как вам, но мне почему-то кажется, что Леонардо, который советовал отыскивать сюжеты картин, вглядываясь в пятна плесени на старых стенах, и Эйзенштейн, который после своих теорий монтажа понял, что монтируется все, – мне кажется, что они не глупей тех эстетиков, которые велят так не думать.

…Если картину можно рассказать, значит она не до конца картина. Потому что колорит не расскажешь. Колорит – это музыка приемов. А как расскажешь музыку? Можно только подогреть интерес к встрече с ней.

…Иван Грозный убил сына. Репин написал об этом картину. Умирающий сын одет в розовый кафтан и зеленые сапоги. Если бы он был одет в зеленый кафтан и розовые сапоги – ничего бы не изменилось. Просто в этот день он был бы одет по-другому. А какая разница?

А если боярыню Морозову переодеть в оранжевое платье, то будет другая картина. Потому что у картины будет другая музыка. Потому что Репин не до конца музыкант, а Суриков – до конца.

…Музыкой приемов мы изображаем видимый мир, но видимый мир можно изобразить и без музыки приемов. Это может сделать фото. Но такое фото не искусство. Потому что у него один прием – выбор факта. Но сам факт изображен не музыкой приемов.

А для чего она нужна, музыка приемов?

Чтобы научиться летать.

Сами приемы – ничто. Они просто следы полета или имитация его.

Если художник летал, то это передается рано или поздно. Если имитировал полет, то и это передается.

А как же осел, который намахал картину хвостом? Ведь в ней были одни лишь приемы, сваленные в кучу. Ведь это противоречит тому, что приемы – это следы полета.

Не противоречит.

Осел намахал не картину, а плесень на стене. У плесени на стене тоже нет задачи взлететь, но она может породить полет, если в тебе есть нечто от Леонардо.

Плесень – это хаос приемов. Но хаос в музыке тоже прием, если он помогает полету.

… – Теперь тебе пора прикоснуться к Рембрандту, – сказал Якушев. – И не спорь с эстетиками. Гений всегда что-нибудь добывает, а эстетика потом учит добывать то же самое.

– Значит, эстетика не нужна? – спрашиваю я.

А я к тому времени прочел эстетику – шесть томов отрывков избранных эстетиков. Мне Илларион подписку устроил. Как раз начался книжный бум. Книжный бум – это когда книги не покупают, а вкладывают в них деньги в надежде на то, что бумаги всегда будет мало и их не переиздадут. И еще покупают престиж. Но не престиж культурного человека, а тоже престиж богатого. Старые картины не укупишь, да и как узнаешь, кто из нынешних художников станет классиком, а издательство знает, кого издавать. В барахле, коврах и хрустале наступило разочарование. О мебели и автомобиле и говорить нечего – каждый год новый образец. А книги чем старше, тем дороже. Даже захудалые.

– Илларион, как же тебе удалось подписку достать на эстетику?

– Шофер у меня есть знакомый, в театре работает. Сестра его жены в Будапеште живет, за венгра вышла, а его дядя здесь в торгпредстве работает, и у него в книжном магазине завотделом знакомая.

Ну, получил я эстетику. Читаю.

Якушев сказал:

– Если эстетика хочет быть наукой, она должна не картины изучать или книги, а создавать теорию творчества и теорию впечатлений. То есть изучать художника и зрителя. А картина – это посредник. Как можно деньги изучать, если не знаешь, как их зарабатывают и как тратят? И к художнику уже начали подступаться, даже наука появилась – эвристика, от слова «эврика» – «нашел».

– Это Архимед в ванной крикнул, – говорю я.

– Да, в ванной, – говорит Якушев. – А зритель – это еще терра инкогнита.

– Неизвестная земля, – говорю я.

– Затормози, – говорит Якушев. – Хватит книжки читать. Приглядись к Рембрандту, а потом иди на улицу.

– А чего я там потерял?

– Себя, – сказал Якушев. – Себя.

…Потому что как слезы вызывают слезы, а смех – смех, следы полета одного человека помогают взлететь другому.

Потому что только для этого и нужно искусство. Все остальное можно получить в других местах.

СЦЕНА 4

Пасмурный вечер. Сад в доме Джокондо. Мона Лиза одна.

Мона Лиза

(у картины)

Идет по свету слух о Джиоконде,

О чуде, что творит здесь Леонардо.

Друг друга перекрывшие эмали

Здесь сохранят мгновенья на века.

Плохие чудеса… Здесь злою кистью

В картину перелита жизнь моя.

Что смотришь на меня, проклятый образ,

Ведь ты – не я… Смотри, ведь я живая,

Я теплая… Смотри на эти руки…

А ты все та ж холодная доска.

О боже!

(Тяжко плачет.)

Ну, будет… Ну, довольно… Ф-фу… что плакать.

(Берет лютню, поет.)

Встала и задула свою лампу,

А луна высокая светла.

Знаю, знаю, что не нужно плакать.

Вот опять слезинка потекла.

(Выходит из калитки на пустую площадь.)

Ох, ты в беду попала, Джиоконда,

Цена твоей картины – жизнь твоя.

(Поет.)

Почему тоскливее всего мне

Эта мысль о том, что вдалеке

Обо мне ты никогда не вспомнишь,

Не узнаешь о моей тоске.

(Перестает петь.)

Наверно, Джиоконде неприлично

Петь песни на пустынных площадях,

Да и знобит… И в сердце словно ветер.

Нет, не дожить мне до конца картины!

Как тихо… Город словно вымер.

Пой или плачь – никто не отзовется.

Как радостно считаться Джиокондой.

Входит Анита.

Как тягостна мне жизнь моя, Анита.

Анита

Конечно, девочка моя! Конечно!

Портрет проклятый всех нас поедает!

Мона Лиза

Съедает и любовь мою… О боже!

Нет, больше не могу…

Джокондо

(входя)

Что с ней, Анита?

Анита

А то, что нету жалости у вас.

Синьора ваша извелась совсем:

Да, у нее сил больше не хватает

Сидеть для бесконечного портрета!

Джокондо

Ну, ну, капризы,