Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

– Глупая она была?

– Нет. Глупая понять не может, а тупость – это когда на полет посягают: я не летаю – и ты не летай.

Якушев мне сказал:

– …Ремеслу надо учиться.

Ремесло полету не помеха. Наоборот. Когда ремесло и полет совпадают, тогда появляется мастерство.

Мастерство – это индивидуальное ремесло, твое ремесло, собственное и ничье другое. Мастерство – это твое умение не только полету не мешать, а замечать тот момент, когда он начинается, и даже иногда вызывать его, и даже делать путевые заметки.

Хотя путевые заметки – неточное слово, их можно делать и по памяти, и понаслышке. А следы полета – это каждый удар твоей кисти в тот самый момент, когда происходит полет. Потому что полет происходит толчками, он – пульсация, и у него есть ритм, и следы его скорее похожи на энцефалограмму или кардиограмму. А как их делать по памяти?

…Занимательная эстетика путает ремесло и полет, и возникает не мастерство, а ремеслуха, то есть попытка научиться имитировать чужие кардиограммы.

…Ремесло – великая вещь: это освоение найденного. Даже в жизни надо не только придумать телегу, надо научиться ее делать и пользоваться.

В искусстве еще сложнее. Надо уметь снимать с себя самого кардиограмму полета в самый момент его возникновения.

Конечно, первичное умение нужно. Музыканту – виртуозные пальцы, литератору – свободная речь, художнику – поющая кисть. Но все это, чтобы не стеснять свободу полета.

Беглость пальцев, свободная речь и гибкость кисти – это ремесло. Ему надо учиться. Но если забудешь, что это не мастерство, а ремесло, то есть чужой опыт, то в момент полета он тебя свяжет.

Ремесло – общее для всех умение, а мастерство – твое собственное. Ремесло нужно, чтобы освоить найденное, а мастерство – чтобы не упустить мелькнувшее.

…Искусство – оно как любовь – каждый раз исключение.

Откуда человек может знать, как он будет любить, если он еще не знает, кого он будет любить? Встретишь – узнаешь. А до этого живи и не гаси сердца.

И потому мастерство – это не продолжение ремесла, а отрыв от него.

…Мы чересчур долго были неграмотны. Нас тысячелетиями хитрые и тупые держали в черном теле и потому называли чернью, и способ выжить у нас был один – ремесло, выучка, копилка драгоценного опыта. И всегда выше нас была хитрая и тупая элита, отборное стадо производителей себе подобных. А неподобных себе они убивали, даже если они из своей среды, – Пушкина, Лермонтова: «А не летай, не летай, не соблазняй чернь мечтою о полете, не показывай, что человеку дано летать, а не только кормить элиту, чтобы у нее шкурка была гладкая и блестящая. Потому что полет всегда для других как любовь. Мы летать неспособны, потому что мы – шкуры. Так кто же полетит? Чернь?»

Но вот в семнадцатом году народ передумал быть чернью и стал учиться грамоте. А в грамоте черным по белому написано очевидное невероятное:

О, сколько нам открытий чудных

Готовит просвещенья дух!

И опыт, сын ошибок трудных,

И гений, парадоксов друг.

А парадокс – это новинка, это отрыв от опыта, сына ошибок трудных.

А занимательная эстетика обучает всего лишь опыту и слабонервным закрывает перспективу.

– …Шкура она была, – сказал Илларион. – А ты чего скис?

– Потому что не пойму, откуда она взялась.

…Если хотите знать, то самое странное ощущение, которое я испытал, когда сочинял пьесу про Леонардо, было ощущение, что это не я пишу, а мной пишут, используя меня как авторучку, а мое дело – не мешать и подчиняться. Какая-то угрюмая сила подсказывала мне, какие слова писать, и самое трудное было избегать рифм, которые услужливо подсказывало мне собственное воображение. Хотите верьте, хотите нет, но лучшие места в этой пьесе получились именно так.

…Если вам будет не лень – вы дочитаете этот странный роман.

Странный он потому, что в нем нарушена традиция рассказывать про одно и то же. Я не знаю, почему так получилось, может быть, это я сам такой переменчивый и привык; может быть, мы все такие; а может быть, двадцатый век торопится получить назидание, но мне всегда было противно читать, когда у персонажа заканчивался один цикл его жизни и не начинался другой.

Значит, не писать вовсе?

Наверное, все-таки писать. Во-первых, потому, что наступает момент, когда не удержишься; а во-вторых, я лично, как и вы, дорогой читатель, мы оба не выносим жмотов, которые не поделятся куском хлеба, это относится и к хлебу духовному; а в-третьих – у каждого человека, каким бы маленьким он себя ни чувствовал, наступает момент, когда он становится незаменимым в том деле, которое он затеял.

Якушев мне сказал:

– …Почему я так ополчился на бедную ремеслуху, которая умеет создавать напряженку и выбивать слезу? Разве это не главная задача искусства? Ведь говорят же, что наука – это ум, а искусство – эмоции? Говорят-то говорят, но говорят те, кто не понимает ни науки, ни искусства.

Наука пробуждается не умом, а талантом, искусство тоже пробуждается не эмоциями, а талантом. И ум, и эмоции наукой и искусством только используются, но и наука и искусство возникают от таланта.

Про ученого в другой раз, а талант художника в том, чтобы вызывать эстетическое чувство, то есть чувство полета, а вовсе не обычные напряженку и слезу, какие бывают в жизни. Их можно добыть и не летаючи, а всего лишь изображая подходящие происшествия. Но вот зато полет можно вызвать и без напряженки и слезы.

Надо ли приводить примеры? Почитайте «Степь» Чехова или поглядите на «Портрет Жаннет Самари».

Эстетическому чувству принято делать реверансы и давать утешительные премии. Но в глубине души многие люди и занимательная эстетика подозревают, что и без него можно прожить. И видимо, не понимают, что эстетическое чувство не гарнир для художества, а самая его суть. Специфика.

Хотите кощунственный эксперимент?

«Дядя мой, самых честных правил, когда занемог не в шутку, он заставил себя уважать и лучше не мог выдумать…»

Пропало искусство, пропал Пушкин, пропал полет – а всего-то отказались лишь от рифмы и ритма.

А есть еще и словарь.

Какой-то деятель прочел немецкий стих и не сообразил, что это перевод отрывка из пушкинской «Полтавы», вот этого:

Богат и славен Кочубей.

Его поля необозримы.

Там табуны его конейПасутся вольны, нехранимы.

И много у него добра:

Мехов, атласа, серебра.

Деятель перевел с немецкого на русский этот отрывок и сохранил рифмы и ритм, только словарь пушкинский потерял, и вышло:

Был Кочубей богат и горд.

Его поля обширны