Читать книгу - "Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна"

от этого спина у меня была натянута, как струна.

В прихожей я поставила сумку на пол, чтобы надеть пальто. На консоли все еще лежала та черно-белая фотография с открытия офиса. Я сняла ее со стены.

Богдан заметил.

— Зачем?

Я вынула снимок из рамки. Рамку положила обратно на консоль. Фотографию сложила пополам и убрала в сумку.

— Забираю свою память. Стекло можешь оставить себе.

Он смотрел на меня долго.

— Ты изменилась за один день.

Я застегнула пальто.

— Нет. Просто ты за один день увидел то, что не хотел замечать десять лет.

Ника открыла дверь.

Холодный воздух вошел в прихожую, пахнущий мокрым асфальтом и листьями.

Богдан вдруг сказал:

— Рената не должна была приезжать.

Я обернулась.

Он стоял у лестницы. Впервые за все время без готовой фразы. Будто сам услышал, как слабо прозвучало это запоздалое признание.

— Нет, — сказала я. — Не должна была.

— Я поговорю с ней.

— Поговори лучше с собой.

Ника тихо охнула.

Серафима взяла одну из сумок и вышла первой.

Я задержалась на пороге.

— Вита, — сказал Богдан.

Я не обернулась на это имя.

Не сейчас.

— Я не хотел, чтобы ты увидела это так.

Серьги.

Папку.

Ренату.

Документы.

Правду.

Он все еще сожалел не о ране, а о свете, при котором я ее рассмотрела.

— Ты вообще много чего не хотел, Богдан, — сказала я. — Но почему-то все равно сделал.

И вышла.

На этот раз дверь за моей спиной закрыла Ника.

Громко.

Совсем не воспитанно.

Мне понравилось.

ГЛАВА 7. Дом, который не хотели спасать

Мы уехали не сразу.

Сначала Ника три минуты ругалась на ремень безопасности, который, по ее словам, «тоже работал на Орловых», потом Серафима пыталась уложить мои сумки так, чтобы ничего не помялось, потом я вдруг вспомнила, что оставила в ванной любимую расческу, и все трое замерли, будто эта расческа была последней нитью, связывающей меня с прежней жизнью.

— Забьем, — сказала Ника первой. — Купим новую. Красивее. И такую, которую он не видел.

Я кивнула.

Хотя дело было не в расческе.

Дело было в том, что дом за моей спиной все еще хранил тысячи мелочей, которые назывались моей жизнью. Расческу. Домашние тапочки. Половину книг на прикроватной полке. Платье в чехле, которое я не решилась взять. Коробку с елочными игрушками. Чашку с тонкой трещиной у ручки. Список продуктов, прикрепленный магнитом к холодильнику.

Брак заканчивался не в суде и не в кабинете у юриста.

Он заканчивался такими вот мелочами, которые оставались в чужом доме и вдруг становились неважными, потому что важнее было вытащить оттуда себя.

Ника захлопнула багажник.

— Куда теперь?

Я сидела на переднем пассажирском сиденье и смотрела на ворота. За ними был Богдан. Дом. Рената, которой больше не следовало приходить, но которая уже успела войти. Моя прежняя спальня с открытым шкафом. Фотография без рамки в моей сумке.

— К Серафиме, — сказала я.

— Сначала ко мне в студию, — поправила Серафима. — У меня в квартире негде ставить столько сумок, а внизу есть подсобка. Потом чай. Потом ты поспишь.

— Я не хочу спать.

— Это не желание. Это медицинское мероприятие.

Ника села сзади и наклонилась между нами.

— Я могу остаться с ней.

— Можешь. Но сначала перестанешь выглядеть так, будто ждешь, когда Богдан выйдет, чтобы ты могла сказать ему все слова, которые я запретила.

— Я не все, — буркнула Ника. — Только основные.

Серафима завела машину.

Я все-таки посмотрела в окно.

На втором этаже шевельнулась штора.

Богдан стоял там.

Даже теперь он не вышел.

Не остановил. Не помог донести сумки. Не сказал: забери все, что тебе нужно. Не сказал: это и твой дом тоже. Просто стоял за стеклом, как человек, который впервые увидел пожар в собственном здании и еще не решил, тушить его или предъявлять претензии к огню.

Машина тронулась.

В этот раз я не обернулась.

Студия Серафимы называлась «Мята и ножницы». Название я когда-то считала странным, пока не поняла, что оно идеально ей подходит: нежность и острота в одном окне. Внизу, за стеклянной дверью, стояли ведра с эвкалиптом, розами, маттиолой, ветками ивы. На полках — керамические вазы, свечи, ленты, открытки ручной работы. В глубине была маленькая зона декора: старые зеркала, подсвечники, рамки, несколько восстановленных стульев с резными спинками.

Раньше я любила это место.

Теперь оно показалось почти невозможным. Слишком живым. Слишком настоящим после дома, где каждая вещь была безупречной и несчастной.

Серафима открыла дверь боковым ключом.

— Сумки сюда. Осторожно, там сухоцветы, они драматичнее Ники, но более хрупкие.

— Эй, — сказала Ника.

— Я сказала правду с уважением.

Пока они разбирались с сумками, я прошла вдоль стены с восстановленными рамами. Одна была пустой, старой, с потертой позолотой и тонкой трещиной в углу. Я остановилась перед ней.

— Нравится? — спросила Серафима за спиной.

— Да.

— Я нашла ее на складе у одного реставратора. Все хотели выбросить, потому что угол битый.

— А ты взяла.

— Конечно. Битый угол — не повод лишать вещь будущего.

Я усмехнулась.

— Сегодня все говорят со мной метафорами.

— Это потому, что прямо ты пока плохо переносишь.

Ника фыркнула.

Я провела пальцем по краю рамы. Дерево было теплым, неровным. В трещине осталась темная пыль. Что-то в этой вещи было честнее, чем в полированном доме Богдана: она не скрывала повреждений и все равно оставалась красивой.

Телефон зазвонил.

Я напряглась.

На экране был неизвестный номер.

Серафима быстро подошла.

— Может быть Зорин.

Я приняла вызов.

— Виолетта Андреевна?

Голос был женский, официальный.

— Да.

— Это помощник Тимура Аркадьевича Зорина, Лариса. Тимур Аркадьевич просил передать: от представителя вашего мужа поступил запрос о возврате оригиналов документов. Мы ответили, что документы находятся на правовом анализе с вашего согласия. Также он просил уточнить, есть ли у вас доступ к электронной почте, на которую приходили счета, договоры или переписка по дому и проектам.

Я растерялась.

— Кажется, да. Старый ящик. Я давно туда не заходила.

— Хорошо. Не удаляйте ничего. Тимур Аркадьевич свяжется с вами завтра. И еще: если муж будет требовать встречу сегодня, пожалуйста, не соглашайтесь без предварительного звонка нам.

— Хорошо.

— И не подписывайте ничего.

Я невольно посмотрела на Серафиму.

Та подняла обе руки: мол, вот видишь, это уже не только я.

— Не подпишу, — сказала я.

После звонка в студии стало тихо.

Ника села на ящик с лентами.

— У него уже представитель? Быстро.

— У Богдана все быстро, когда надо защитить себя, — сказала Серафима.

Я опустила телефон.

— Он злится.

— Пусть злится, — одновременно сказали Серафима и Ника.

Они посмотрели друг на друга.

— Мы сработаемся, — сказала Ника.

Я почти улыбнулась.

Почти — потому что внутри все еще было тяжело. Сумки стояли у стены, как доказательство того, что я не в гостях. Я ушла. Не окончательно, не юридически, не красиво, но ушла. И теперь нужно было придумать, как жить хотя бы до утра.

—