Читать книгу - "Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна"

Как неожиданно. Прямо ни разу не предсказуемо.

Зорин продолжил, не отвлекаясь:

— Наша задача — отделить эмоции от фактов. Не потому, что эмоции не важны. А потому, что суду и переговорам нужны доказательства.

Я кивнула.

— Что писать?

— Все. Сначала работа с домом. Кто занимался ремонтом?

— Я.

— Подрядчики?

— Искала я. Богдан утверждал бюджет.

— Переписки есть?

— Думаю, в почте и мессенджерах.

— Дизайн-проект?

— Мы не нанимали одного дизайнера. Был архитектор по планировке, но цвета, мебель, текстиль, свет, декор — в основном я. Согласовывала с ним, конечно.

— Не «конечно». Пишите: подбор и координация интерьера, работа с поставщиками, контроль сроков, закупки.

Я записала.

Рука дрожала чуть меньше, чем вчера.

— Приемы в доме? — спросил Зорин.

— Часто.

— Кто организовывал?

— Я.

— Как часто?

Я задумалась.

— Сначала раз в пару месяцев. Потом чаще. Иногда два-три раза в месяц, если были переговоры или закрытые ужины.

— Цель приемов?

— Деловые контакты Богдана. Партнеры, заказчики, инвесторы, чиновники, архитекторы. Иногда жены партнеров, чтобы создать... — Я запнулась.

— Что?

— Атмосферу.

Зорин поднял глаза.

— Вот это слово мы тоже запишем, только расшифруем. Поддержание деловых и социальных связей через домашние приемы.

— Это ведь не работа.

— Сколько часов уходило на один прием?

Я открыла рот и замолчала.

— Не знаю. Много.

— Считайте.

— Меню, цветы, рассадка, список гостей, аллергии, подарки, иногда бронирование музыкантов, переписка с помощниками, заказ вина, потом уборка, благодарственные сообщения...

— Сколько часов?

— Иногда весь день. Иногда два. Подготовка могла идти неделю.

Зорин записал.

— И после этого ваш муж получал деловые преимущества?

Я почувствовала, как во мне поднимается привычное желание уменьшить себя.

Ну, не только из-за ужинов.

Ну, он сам талантливый.

Ну, я просто помогала.

Просто.

Как много лет можно прожить в этом слове и не заметить, что оно стирает тебя лучше ластика.

— Да, — сказала я. — Получал.

Серафима под столом коснулась моей коленки коленкой.

Маленькая поддержка.

Зорин кивнул.

— Теперь бизнес. Вы помогали с презентациями?

— В первые годы постоянно.

— Что именно?

— Тексты. Визуальные референсы. Иногда переводила описания проектов с английского, потому что Богдан тогда плохо формулировал для иностранных партнеров. Подбирала изображения, правила структуру, вычитывала коммерческие предложения.

— Файлы сохранились?

— На старой почте могут быть.

— Отлично.

Отлично.

Я вдруг почти разозлилась.

Отлично, что в моем браке было столько невидимой работы, которую теперь нужно откапывать как кости из земли.

Зорин заметил.

— Что?

— Ничего.

— Говорите.

Я посмотрела на лист.

— Мне мерзко доказывать, что я не была пустым местом.

В кабинете стало тихо.

Ника отвернулась к окну.

Серафима сжала губы.

Зорин не стал смягчать лицо.

— Понимаю. Но вы доказываете не свою ценность. Она не требует доказательств. Вы доказываете обстоятельства, которые ваш муж хочет сделать невидимыми. Это другое.

Я медленно выдохнула.

— Хорошо.

— Не хорошо. Но необходимо.

И мы продолжили.

Список рос. Подарки клиентам. Поездки на объекты. Мои знакомства в галерейной среде, через которые Богдан когда-то вышел на владельца старинного здания для своего первого крупного проекта. Переговоры с женами партнеров, которые звучали смешно только для тех, кто не понимает, сколько решений принимается после фразы «нам было очень приятно у вас дома». Благотворительный вечер, который я подготовила, а Богдан потом назвал «удачной инициативой бюро». Его первые тексты для сайта, которые я переписывала ночью, потому что «ты же умеешь красивее».

Ты же умеешь.

Ты же лучше чувствуешь.

Ты же можешь.

Ты же моя жена.

Годами эти фразы казались нежностью и доверием.

Теперь они становились пунктами списка.

— Устали? — спросил Зорин через час.

Я посмотрела на исписанные листы.

— Да.

— Тогда на сегодня хватит.

— Мы еще не все вспомнили.

— Это нормально. Обычно память возвращается слоями. Сначала боль. Потом факты. Потом злость. Потом детали, которые кажутся мелочами, но оказываются важными.

Ника тихо сказала:

— А когда возвращается желание жить?

Зорин посмотрел на нее.

— Обычно после того, как человек перестает считать себя обязанным умереть красиво.

Ника моргнула.

— Вы точно не пишете открытки?

— Все еще нет.

Я впервые за день засмеялась почти свободно.

Телефон на столе завибрировал.

Богдан.

Я не взяла сразу. Просто посмотрела на экран.

Зорин тоже посмотрел.

— Можете ответить. На громкой связи. Коротко. Никаких обсуждений условий.

Серафима напряглась.

Ника села ровнее.

Я нажала принять.

— Да.

— Где ты? — спросил Богдан.

Голос был тихий. Сдержанный. Опасно спокойный.

Раньше я бы ответила автоматически.

Сейчас посмотрела на Зорина.

Он едва заметно покачал головой.

— По делам, — сказала я.

Пауза.

— По каким делам?

— Богдан, если вопрос юридический, обращайся к Тимуру Аркадьевичу.

— Я спрашиваю не юриста. Я спрашиваю жену.

Слово «жену» прозвучало почти как рычаг.

Еще вчера оно открывало во мне все двери.

Сегодня одна заела.

— Жена нашла документы о разводе в твоем кабинете, — сказала я. — После этого вопросы лучше задавать через юриста.

Серафима закрыла глаза с видом человека, который боялся спугнуть прекрасный момент.

Богдан молчал.

Потом сказал:

— Ты правда хочешь делать это так?

— Я хочу делать это не так, как ты уже решил.

— Ты сейчас рядом с Зориным?

— Да.

— Понятно.

В этом «понятно» было столько презрения, что я почти физически почувствовала, как раньше оно заставило бы меня оправдываться.

Да, я рядом с ним, но это не значит...

Да, я понимаю, тебе неприятно...

Да, я не хочу войны...

Я молчала.

— Значит, теперь ты будешь прятаться за адвокатом? — спросил Богдан.

Зорин спокойно написал на листе передо мной: «Не оправдываться».

Я прочитала.

— Я буду консультироваться со специалистом.

— Откуда в тебе это все?

— Что именно?

— Эта жесткость.

Я посмотрела на свои руки. На кольцо. На след от него, которого Марк уже успел заметить. На ноготь, сломанный вчера, когда я застегивала сумку.

— Наверное, она была там, где ты не смотрел.

На другом конце стало тихо.

Потом Богдан сказал:

— Ты не такая.

Вот она.

Одна из самых страшных фраз.

Не такая.

Будто у него был патент на мою настоящесть.

— Ты просто не знал, какая я, когда перестаю бояться.

Ника беззвучно раскрыла рот.

Серафима прижала ладонь к груди.

Зорин поднял брови так, будто мысленно поставил галочку.

Богдан выдохнул.

— Хорошо. Если ты хочешь разговаривать через юриста, будем через юриста.

— Хорошо.

— Но не думай, что это останется без последствий.

Зорин сразу протянул руку к телефону, но я уже сказала:

— Угрозы тоже через юриста, Богдан.

И отключила вызов.

В кабинете стало так тихо, что я услышала собственное дыхание.

Потом Ника медленно произнесла:

— Я сейчас официально горжусь, но не буду говорить «молодец», потому что у тебя травма на это слово.

Серафима все-таки рассмеялась.

Я смотрела на телефон.

Руки дрожали.

Сильно.

Но я не жалела.

Зорин забрал телефон, сохранил запись звонка и сказал:

— Теперь он точно понимает, что прежним способом не получится.

— Он будет злиться.

— Уже злится.

— Будет сильнее.

— Вероятно.

— Вы очень утешаете.

— Утешение — не моя сильная сторона. Зато могу сказать полезное: когда человек теряет контроль, он часто пробует усилить давление. Ваша задача — не принимать давление за правду.

Я кивнула.

— Что дальше?

— Дальше вы ищете документы, доступы, переписки. Отдельно — жилье. Временное или постоянное. Вам нужно пространство, где вы