Читать книгу - "Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий"

это существовало на периферии ситуации, во втором или даже третьем ее слое. В первую, исходную ситуацию гегелевской программы, основанной на принципе тождества диалектики, логики и теории познания, это никак не входило.

По сути дела, в нашей стране символическая, математическая логика не развивалась вплоть до 1948 года, когда она была реконструирована благодаря работам С. А. Яновской[452]. Но эта логика существовала только на кафедре истории математики математического факультета МГУ, а ее развитие начинается благодаря Зиновьеву после его работ 1959–1960 годов. Хотя такие авторы как Луппол и другие, обсуждали вопрос о символической логике, работы Буля, Шрёдера, Рассела, Пеано, обсуждали теорию типов, так или иначе относились к Гильберту и реализации его идей в Венском кружке и т. д. Но все это принадлежало широкому окружению и отнюдь не входило в ареал их собственной работы и в осознание как чего-то принадлежащего им самим. А подлинная ситуация, в которой они жили, работали, варились, — это была ситуация гегелевской программы тождества логики, диалектики и теории познания.

Я не характеризую логическую или логико-методологическую ситуацию в Советской России. Если бы я проделывал такую работу, то я в принципе не мог бы пользоваться всеми этими схемами. Я должен был бы рисовать сложнейший канал трансляции и воспроизводства, намечать какие-то линии по группам и т. д. Были Бахтин, Лосев и еще какие-то авторы, которые жили и работали как бы безотносительно к этой логико-методологической ситуации. Но я сейчас обсуждаю все с точки зрения судьбы и эволюции идей А. А. Зиновьева. Он о существовании этих работ не ведал. И если бы в те годы при нем назвали фамилию Бахтина, то он бы спросил: «А кто это такой?» Поскольку та ситуация, в которой он сформировался и был приобщен к культуре, и та ситуация, в которой он работал, вообще не включала всех этих людей и эти работы. Могли попадать слабые отзвуки того, что где-то там еще в мире происходит, за пределами Ойкумены.

— А вообще, при чем здесь Гегель? И что его потомки и наши предки обсуждали, кроме того, что они читали и зазубрили кое-что…

Даже не читали. Как в шутку говорил В. И. Черкесов: «За все пять лет обучения на философском факультете они до гегелевского понятия так и не доходили, а останавливались на введении». Но что из этого?

Гегель сформулировал программу, а она через определенных людей, которые ее читали, передается другим людям. В частности, в виде принципа тождества логики, диалектики и теории познания. А так как это перевертывает все представления, то люди вынуждены обсуждать, как это понять. Самый главный авторитет — Ленин — сказал. Сослался на большой авторитет — Гегеля, которого, как известно — ибо так сказал Маркс — надо «перевернуть»[453]. А как «перевернуть» — непонятно. Указание, что сделать, есть, а как сделать — непонятно. И поэтому в течение тридцати лет обсуждается этот принцип как аккумулирующий суть гегелевской программы.

Костеловский: Но ведь был не только принцип, ведь принцип-то являлся венцом целой гегельянской традиции.

Если считать гегелевской традицией самого Гегеля, то я с этим согласен. Но употребление здесь слов «гегелевская традиция» не вполне уместно. Был Гегель с его программой. Затем было несколько генераций гегельянцев, которые ничего не смогли сделать — ни в логике, ни в методологии, нигде. Программа повисла в воздухе. И как ее реализовать — непонятно. У нас и сейчас есть гегельянцы — Ильенков, Науменко, «ренегаты» вроде Лекторского, который «сбежал», потому что понял, что ничего сделать нельзя. В известном смысле «ренегатом» выступил и сам Зиновьев, поскольку он отказался в 1958 году от этой программы. Может быть, мы своей работой сами сейчас реализуем эту традицию. То же было и за рубежом. Скажем, Брэдли и Бозанкет пытались реализовать в логике гегелевскую традицию, но в результате пришли к полному отказу от этой идеологии. Когда у нас в советской философии пытались осмыслить и как-то спланировать сам этот принцип, то от него тоже все отказались, и это тоже не случайно. Гегель сформировал очень сложную и интересную программу, но как это сделать, он не объяснил.

Так что вы называете «гегелевской традицией»?

Костеловский: Обсуждать с жаром и пылом эту проблему могли лишь те, кто разделял какие-то коренные представления, характерные для Гегеля. Потому что все другие могли только пожимать плечами.

В данном случае произошла ретрансляция через классиков. И эта ситуация не предполагает разделения каких-то основоположений. Наоборот, все работавшие советские философы отказывались от основных положений гегелевской философии. Например, от примата духа над материей. Об этом прямо писали. Но тогда в результате им приходилось строить логику как учение о материи. А тождество сохранялось. Но ведь логику из материи извлечь нельзя, и это понимали все. И этим предопределился крах этой концепции и уход от нее, который реально произошел в советской философии. Поэтому фактически они исходили из других принципов, но реализовать должны были все равно эту программу. И отсюда произошли все коллизии. Когда мы перейдем к Зиновьеву, то увидим, что он тоже хотел реализовать гегелевскую программу, и его коллизии определялись тем, как он пытался это реализовать.

Итак, вы сказали, что обсуждать эту программу могли только те, кто разделял основные положения гегелевской философии. Я вам ответил, что, на мой взгляд, это не так, и в данном случае программа должна была реализовываться на совершенно других основаниях, со сменой основоположений. Вы предполагаете, что если отказываются от основных положений, то это отход от традиции. Я отвечаю, что понятие традиции формально. Традиция — это определенная преемственность и связь.

Мне важно в качестве методологического приема разделение ситуации с ее традицией. Я рассказывал, как эта традиция транслировалась, теперь я буду рассказывать, как эта традиция превратилась в ситуацию. А кроме того, у Зиновьева была своя традиция, и сюда тоже вошел Гегель. Есть гегелевская программа как традиция для ситуации. А кроме того, есть Гегель с его учением как момент традиции Зиновьева. И это разные вещи.

Теперь я перехожу к третьей части. Итак, реально эта традиция превращается в определенную социокультурную ситуацию с 1922 года, когда начинает выходить журнал «Под знаменем марксизма», и приобретает идеологическую остроту, когда публикуются «Философские тетради» и очерк «К вопросу о диалектике» Ленина в 1925 году.

Первое, что развертывается в этой ситуации, — это борьба между «механистами» и деборинцами[454]. Это период с 1922 по 1930 год включительно.

Для того, чтобы познакомиться с этим периодом вчерне, я всем рекомендую очень плохую и вместе с тем прекрасную в своей выразительности книгу В. И. Черкесова «Материалистическая диалектика как логика и теория познания». Конечно, не целиком, а 70–80 страниц из нее — введение и первую главу[455].