Читать книгу - "Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий"

я отношу к смыслу. А именно момент описания какого-то объективного положения дел, независимого от этой ситуации и ее специфических компонентов. Анализируя работы Зиновьева, мы должны все время иметь в виду это различие смысла и содержания. И мы должны, с одной стороны, выделить смысл его работ и программы, а с другой стороны, содержание тех или иных положений, которые им формулировались.

Но такого рода работа предполагает достаточно определенную методологическую схематизацию самих средств. И в качестве рабочей схемы, необходимой для анализа смысла работ Зиновьева, я предложу сейчас следующее.

Схема эта довольно простая, грубая, и именно так ее и надо рассматривать. Я ввожу здесь представление о сложной, матрешечной, или иерархированной, или слоистой ситуации. Внутри ситуации работает определенный мыслитель — исследователь, конструктор, проектировщик — неважно… Его работу характеризует принадлежность к определенной традиции. Скажем, Зиновьева характеризовала гегелевская традиция, а Ветрова, например, традиция аристотелевской формальной логики. Какого бы мыслителя мы здесь ни взяли, обязательно нужно зафиксировать его принадлежность к той или иной традиции. Дальше мы будем все это подробнейшим образом анализировать, потому что многие положения концепции Зиновьева и смена его взглядов объяснялись, с одной стороны, этой традицией, а другой стороны, ее изменениями.

Сама по себе ситуация — ближняя ситуация и более отдаленная ситуация — тоже имеет свою определенную эволюцию, а эволюция своими истоками точно так же выходит к определенной традиции. Если мы берем более широкую ситуацию, у нее будет традиция-1, традиция-2, далее традиция-3 и т. д. В зависимости от сложности той социокультурной ситуации, в которой жил и работал тот или другой мыслитель, мы будем вводить одну такую ситуацию или больше. Как правило, их всегда больше. Границы между ситуациями достаточно сложны. И эмпирическое, предметное определение самих ситуаций точно так же требует большого искусства и владения материалом. Но разделения, тем не менее, видятся достаточно отчетливо, и я дальше в сегодняшнем обсуждении постараюсь дать пример такого анализа и пояснить, как эти ситуации разделяются.

Все расчленения производятся относительно выделенного исследователя. Поэтому практически это ситуации, в которых непосредственно работал, дискутировал, писал рассматриваемый нами исследователь — в данном случае А. А. Зиновьев.

Сама ситуация включает в себя многих других — его оппонентов. Я их дальше буду перечислять. Они выступают как элементы ситуации, и особый сложный тип взаимодействия данного мыслителя с ситуацией определяет в какой-то мере эволюцию и дрейф самой этой социокультурной ситуации.

Таким образом, я ввожу набор таких понятий: 1) эволюция социокультурной ситуации (сегодня я буду заниматься в основном этим), 2) формирование, или складывание, культурной традиции данного автора; в первую очередь это определяется условиями его обучения и воспитания.

Я жестко различаю формирование, или складывание, этой традиции, и это проводит четкую временную грань между тем моментом, когда данный автор начал действовать в своей социокультурной ситуации, соответственно той традиции, к которой он принадлежал, и тем, что было до этого, что мы относим к тому периоду, когда его традиция формировалась, или складывалась, под влиянием педагогов.

Конечно, при этом формирование самой традиции может быть сведено к последовательности определенных ситуаций, в которых он учился и так или иначе должен был действовать, но я исхожу из того, что существует довольно четкая граница для каждого человека, когда он может сказать, что до этого вот времени он учился, а с этого момента он начал действовать самостоятельно, у него появились оригинальные мысли, и он перешел к профессиональному производству.

В том, что относится к традиции, я буду характеризовать в двух понятиях: с одной стороны, в понятии расширения культурной традиции данного автора, с другой стороны, изменения взглядов этого мыслителя. Различие этих двух понятий связано с различием механизмов. Поскольку расширение культурной традиции схватывает прежде всего момент привлечения как бы со стороны новых, уже сложившихся культурных средств. Скажем, если мы рассматриваем историю А. А. Зиновьева, то можно сказать, что в его традиции до 1958 года вообще не было математической, или символической, логики; она существовала как элемент его ситуации, причем не ближайшей, а более далекой. Но в его культурной традиции этого не было совершенно. А в 1958 году он садится на полтора-два года интенсивной работы, изучает все написанное в традиции символической логики, резко меняет язык и понятийный аппарат и начинает работать совершенно иначе. Вот это я называю расширением культурной традиции.

Костеловский: А почему «расширение», а не «изменение»?

Дело в том, что отказаться ни от чего нельзя. В этом плане очень интересны также привлечение неокантианской и социологической дюркгеймовской традиции. До какого-то момента в истории нашей советской философии эти традиции отсутствовали, они существовали во внешней ситуации, но не как традиция, поскольку не было людей, которые бы реализовали это. А затем произошло для многих расширение традиции, поскольку они просто заимствовали наработанные за десятилетия и столетия средства. Вот этот момент я хочу выразить в понятии расширения культурной традиции.

А изменение взглядов мыслителя охватывает как расширение традиции, так и те трансформации, преобразования, которые происходят под воздействием социокультурной ситуации, в ходе его дискуссии с другими, в ходе отражения каких-то моментов этой ситуации. Это второй момент, наряду с расширением традиции, входящий в изменение взглядов. Возможно, что представление об изменении взглядов мыслителя будет и дальше дифференцировано, и мы сможем вычленять там разные механизмы, влиявшие на изменение взглядов. В частности, когда мы будем изучать эволюцию взглядов В. Ф. Асмуса, то мы должны будем зафиксировать в качестве одного из таких моментов изменение социального климата, который заставлял его в определенные периоды либо признавать диалектическую логику и критиковать формальную логику, либо вообще отказываться от символической логики и объявлять ее буржуазной выдумкой, а потом, через 5–6 лет, кардинальным образом менять свои взгляды на, казалось бы, противоположные.

Костеловский: А это не оказывается выходом за пределы содержания в какую-то другую область, вроде социологической?

Дело в том, что никто из названных авторов не продается. Это надо понять.

Костеловский: Зачем же так грубо?

Именно так. Даже когда он начинает писать то, что, казалось бы, противоречит его вчерашним или позавчерашним взглядам, то он ведь тоже приспосабливает эти взгляды под определенную ситуацию. Приспосабливает, и то новое, что получается, всегда несет на себе определенный смысл и определенное содержание. Например, смена взглядов Асмуса от его работы «Диалектический материализм и логика» 1924 года к работе «Диалектика Канта» 1929 года за короткий период привела Асмуса к новым, очень интересным положениям. По сути дела, навязанная ему извне, за счет социального климата, концепция обогатила его собственные представления и заставила его продвинуться далеко вперед.

Для психологов я мог бы привести другой красивый пример. Вся теория ориентировки появляется после «Павловской» сессии Академии медицинских