Читать книгу - "Растительное мышление. Философия вегетативной жизни - Майкл Мардер"

растения как низшего животного), хоть и неспособного к самодвижению, мыслится имеющей «ощущение удовольствия и боли, а также вожделения [epithumiōn]» (77b). Таким образом, ощущающая, желающая растительная душа уже включает в себя элементы to phronimon, интеллекта как способности к различению[38].

Негласной предпосылкой аргумента в пользу растительного желания является предположение, впоследствии сформулированное псевдо-Аристотелем [39]: то, что способно получать питание, испытывает чувства голода, жажды и удовлетворения в зависимости от того, доступны ли питательные вещества в данный момент. С этой точки зрения, желание (прежде всего растительное желание, которое мы тоже испытываем, когда хотим есть или пить) негативно; оно основано на нехватке и удовлетворяется исключительно в те краткие промежутки времени, когда организм насыщается. На фоне этого желания как нехватки и неполноты изобилие растительной жизни – всего лишь покров, скрывающий глубинное отсутствие удовлетворения, общее состояние всех живых, гетероаффективных существ, зависящих от чего-то вне себя. Но если так, то растение – самое желающее существо из всех, как раз потому, что оно больше других зависит от экстериорности.

Следует ли принимать за аксиому, что негативность является сущностью желания, тем более растительного, если таковое вообще мыслимо? Ницше встает на сторону Платона в приписывании желания питающимся живым существам, но в отличие от платоников он отделяет его от ощущений удовольствия и боли или, в более широком смысле, от коннотаций отсутствия и нехватки. Ницшеанское нутритивное желание представляет собой выражение переполняющей воли к власти, чистой позитивности роста и расширения, где нет ничего недостающего. Даже если объект этого желания – нейтрализованное другое, включенное в то же самое, его глубочайший источник (и это верно для любого живого существа, питающегося за счет ассимиляции другого, уничтожения этой инаковости и черпающего энергию в этом процессе) есть позитивность самоутверждения, увеличение силы. Подняв проблему до высочайшей степени абстракции, Ницше подразумевает, что «высшие» организмы и психические процессы никогда на самом деле не вытесняли этот базовый modus operandi растительной души. Напротив, «к этому процессу питания в качестве средства его осуществления принадлежат всё так называемое чувствование, представление, мышление»[40]. В ироническом преувеличении аристотелизма и гегельянства вегетативная способность к питанию, или, в более широком смысле, к ассимиляции инаковости в том же самом, постепенно сублимируется в идеях и мыслях, которые утончают и одухотворяют стратегии инкорпорации другого, питания себя за счет различия, и стратегии использования желания в дематериализованных целях. (Вспомните, с одной стороны, гегелевский Geist и то, как он идеализирует питательный принцип ассимиляции, превращенный в метод построения тотальности, а с другой – утверждение Аристотеля о том, что без способности к питанию восприимчивость ощущения была бы невозможна.) Сама философия становится всего лишь наиболее утонченной и сублимированной версией to threptikon, где акт мышления воплощает в себе живое наследие свойственной растительной душе способности. Даже в самых своих высоких начинаниях мы остаемся сублимированными растениями.

Поэтому особенно прискорбно, что блестящая интуиция Ницше омрачена его редуктивным взглядом на растение как на вегетативное проявление воли к власти. Согласно хайдеггеровской версии истории западной философии, Ницше произвел последнюю вариацию платонизма, перевернув его с ног на голову путем переоценки высших платоновских ценностей (например, Идей) в качестве низших. Мыслитель XIX века называет бытие «волей к власти», источником способности растения к питанию и лежащего в основе этой способности желания ассимилировать другого. «Питание, – пишет Ницше, как бы подкрепляя уже процитированный отрывок, – лишь следствие ненасытного присвоения, воли к власти»[41]. В основе непомерного онтического роста и увядания растительности, равно как и в основе онтологии растительной жизни как процесса непрерывного разрастания, лежит ненасытное желание присвоить другого, нарастить силу. Похоже, растения реализуют это желание в самом буквальном смысле, разветвляясь во всех направлениях: увеличиваясь в высоту, распространяясь горизонтально по огромным пространствам, уходя корнями глубоко в земную кору, впитывая всё из воды, воздуха и почвы, которые их окружают. Их «другой» – это весь неорганический минеральный мир, мир, который они завоевывают – как пространственно распространяясь по поверхности планеты, так и «переваривая» минеральные питательные вещества. Именно поэтому чаща – любимый пример Ницше, иллюстрирующий материальное воплощение неудержимой воли к власти в растениях («За что борются друг с другом деревья в лесной чаще? За „счастье“? – За власть…»), сражающихся за свое место под солнцем и попирающих при этом другие растительные сущие[42]. Таким образом, у Ницше вегетативная жизнь теряет свои множественные семантические слои, вырывается из своей темноты и сводится к завоеванию неорганических элементов, которое сопровождается борьбой растений друг с другом.

Но именно в этом и состоит ошибка Ницше: помимо проецирования антропоморфных чувств и поведения на растения, он подводит этих последних под понятия тождества и идентичности. Ницше игнорирует тот факт, что в отсутствие четко разграниченного пространства психической интериорности они не способны ничего инкорпорировать в свои души, сливающиеся с материальностью их тел. Парадокс в том, что ненасытность нутритивного желания совпадает у растения с несуществованием автономной самости, которая могла бы присвоить другого. В отсутствие идентичности рост силы для «самого» растения означает увеличение силы для его «другого», будь то другое растение или неорганическая природа в целом. Удивительно, но Гегель оказался более чувствителен к этому вопросу, чем Ницше, и предположил, что растительная «ассимиляция другого в себе ⟨…⟩ есть вместе с тем выход за свои пределы»[43], – интериорность непосредственно совпадает с процессом экстериоризации. Тем не менее для Гегеля неспособность растения установить тождество с собой посредством другого – это порок, тогда как для постметафизического растительного мышления – это добродетель, предпосылка мысли о различии и нетождестве, несовместимых с империалистическим присвоением другого.

От питания через ассимиляцию (присвоение другого тождественным) к воле к власти – цепь редукций к фундаментальной способности растительной души ведет в бесконечном регрессе к исчезающему первому принципу, делая каждый новый термин еще более метафизическим и абстрактным, чем предыдущий. Последнее и самое важное звено в этой концептуальной цепи Ницше объясняет как стремление к накоплению силы: «Воля к аккумуляции силы специфична для феномена жизни‚ для питания‚ зачатия‚ наследования‚ – для общества‚ государства‚ нравов‚ авторитета»[44]. Философ использует изобилие растительной жизни, ее неукротимое разрастание для определенной цели, то есть воли к власти, которая в конечном счете желает накопления большей силы (большей жизни). Ницше даже не рассматривает гипотезу о том, что феномены жизни, а среди них и витальность растений, часто исключают накопление силы. Уникальное одушевленное существование растений предписывает им быть путями, проходами или посредниками для другого. Что, если, в соответствии с этим выводом, преимущество растительной души и растительного мышления заключается в том, что они позволяют другому