Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

в аналитической философии двадцатого века началась еще до двадцатого века — фактически, еще во времена Аристотеля; ведь он, Юм и Кант оставались и до сих пор остаются центральными фигурами во всех этических дискуссиях. Чуть ближе к нашему времени, у истоков различных форм утилитаризма — утилитаризма действия, правил и предпочтений — стоят утилитаристы девятнадцатого века. Именно к их идеям многие моральные философы обращаются, когда в конце своих теоретизирований оказываются вынуждены ответить на вопрос: «Так что же помогает нам решить, как поступить в конкретном случае?» Все вместе эти предшественники продолжали — и продолжают — определять характер дискуссии, касающейся тесно взаимосвязанных вопросов о том, как мы понимаем этический язык, существуют ли объективные моральные факты или свойства, как мы обосновываем моральные утверждения и как этическая мысль соотносится с другими аспектами разума, человеческой природы и человеческого удела — то есть, соответственно, с семантикой, метафизикой, эпистемологией и психологией этического дискурса и жизни.

Если же искать более близкую отправную точку, то этика в аналитической философии двадцатого века начинается с «Принципов этики» Дж. Э. Мура, о которых шла речь в разделе, посвященном его философским взглядам. Его критика «натуралистической ошибки», его интуитивизм и приверженность одной из форм утилитаризма правил сформировали доминирующее интеллектуальное направление первой трети столетия, хотя находились и те, кто, подобно Дэвиду Россу (1877–1971), утверждал, что в нравственной жизни мы интуитивно постигаем не то, что является внутренним благом (дружбу и красоту в теории Мура), а наши обязанности. Росс признавал, что обязанности могут конфликтовать друг с другом, и утверждал, что выбор в пользу той или иной обязанности должен делаться исходя из конкретных обстоятельств, в которых мы оказываемся. Он полагал, что с этой поправкой интуитивистский подход к этике соответствует тому, что большинство обычных людей сочли бы правильным описанием своего мышления в вопросах морали.

Логические позитивисты были согласны с концепцией натуралистической ошибки, но не принимали идею интуиции, которая — если бы она существовала — подкрепляла бы реалистическую позицию, согласно которой этические суждения отсылают к объективным свойствам или положениям дел, чье наличие или отсутствие придает этим суждениям истинностное значение. Вместо этого они утверждали, что этические высказывания вообще не являются суждениями факта, поскольку они неверифицируемы, а представляют собой выражение определенного отношения. Это и есть эмотивизм — взгляд, которого еще до позитивистов придерживался Рассел, а среди них — Карнап и другие, и который был популяризирован А. Дж. Айером в книге «Язык, истина и логика» (1936) и получил более глубокое обоснование в работе Чарльза Стивенсона «Этика и язык» (1944).

Чарльз Стивенсон (1908–1979) учился в Йеле, затем в Кембридже, где посещал лекции Мура и Витгенштейна, под влиянием которых его интересы сменились с литературы на философию, и, наконец, в Гарварде, где получил докторскую степень. В течение нескольких лет он преподавал в Йельском университете, который в итоге отказал ему в пожизненном контракте из-за его приверженности эмотивизму — в частности потому, что он доказывал невозможность разрешить некоторые моральные споры рациональным путем и необходимость прибегать в таких случаях к внерациональным аргументам. Мичиганский университет, напротив, предоставил ему должность, на которой он оставался до конца своей академической карьеры.

Стивенсон считал, что он лишь «уточняет и дополняет» то, что Рассел, Айером, Карнап и другие высказывали в пользу нонкогнитивистского взгляда на язык морали. Его главный тезис состоял в том, что этические термины обладают эмотивными значениями, под чем он понимал, что в силу истории своего употребления они имеют «склонность выражать» отношение говорящих и вызывать аналогичное отношение у слушателей. Фактологический дискурс также экспрессивен, поскольку выражает убеждения говорящего; однако люди редко говорят о своих убеждениях напрямую (например: «Раньше я верил, что Джонс оскорбил Смита»), а чаще просто выражают их: «Джонс оскорбил Смита». Но в суждении вроде «Джонс не должен был оскорблять Смита» происходит нечто большее, поскольку оно не просто повествует о случившемся, но — что важнее — выражает неодобрение говорящего. Хотя убеждения неявно содержатся в предложениях со словом «должен», именно выражаемое ими отношение важно для понимания того, какого рода аргументы могут разрешить случаи морального несогласия и сомнения, возникающие при их использовании.

Но на этом дело не заканчивается. Не менее важно и то, что, высказывая моральное суждение, говорящий не просто выражает свое отношение, но и намеревается с помощью выбранной им эмотивной терминологии вызвать аналогичное отношение у слушателя. После обсуждения с Дж. О. Урмсоном Стивенсон заменил слово «вызывать» на «приглашать к» (в значении призыва разделить отношение), поскольку оно точнее передавало цель говорящего при выражении своего отношения: ведь хотя люди иногда высказываются просто для того, чтобы дать волю чувствам, было бы странно испытывать одобрение или неодобрение и при этом (в большинстве случаев) не желать никаких последствий, которые поощряли бы или сдерживали то, что эти чувства вызывает.

Это «автобиографическая» модель морального дискурса, относящаяся к собственным установкам говорящих и к их намерениям при выражении этих установок. Как быть с неавтобиографическими случаями вроде «Х — это благо»? По аналогии с автобиографическим случаем правильный анализ, по-видимому, заключается в том, что такое высказывание выражает императивное или побудительное предписание: «Давайте одобрять Х». Стивенсон пишет: «Следует помнить, что императивы в связи с этим полезны только в качестве аналогии и, по сути, лишь для того, чтобы преодолеть предположение, будто этические предложения не могут выражать ничего, кроме убеждений». Мы видим это, сравнивая связь между «Х — это благо» и «Давайте одобрять Х» со связью между «Х — желтый» и «Давайте верить, что Х — желтый». Стивенсон замечает: «Последняя модель, в отличие от первой, совершенно бесполезна, поскольку она не опровергает никаких предположений, которые требовали бы опровержения». Таким образом, аналогия с автобиографическим случаем подчеркивает то, в каком отношении этические суждения являются чем-то большим, нежели простым выражением отношения.

В обычных разговорах на моральные темы люди охотно говорят «это правда» (или «это неправда») в ответ на суждения вроде «Том — хороший человек». Как же понимать это с точки зрения такого нонкогнитивизма, как у Стивенсона, — взгляда, согласно которому здесь описывается не какой-то факт, а лишь отношение говорящего? Стивенсон утверждает, что об этических высказываниях вполне уместно говорить как об истинных или ложных, если мы понимаем, что это обусловлено чисто синтаксическими причинами: добавление фразы «истинно, что...» к «p» в выражении «истинно, что p» ничего не добавляет к самому «p». Таким образом, выражение «истинно, что» и ему подобные работают так, как это описывается в различных «дефляционных» теориях истины — для выражения согласия, эмфатического выделения или