Читать книгу - "Рассказы из русской истории. Поэты Империи - Владимир Ростиславович Мединский"

получилось красивым и снаружи, и внутри. Большой зал заседаний был украшен барельефами, в том числе аллегорической фигурой Истины, которая, как и положено в древней традиции, была представлена в обнаженном виде.

Принимая работу, генерал-прокурор Сената[42] нашел, впрочем, сию фигуру «не вполне пристойной» и обратился к Державину со словами: «Вели-ка, братец, ее несколько прикрыть».

На что Державин в своих «Записках» отметил: «И подлинно, с тех пор стали от часу более прикрывать в правительстве правду».

Книга «Записки Гавриила Романовича Державина. 1743–1812. С литературными и историческими примечаниями П. И. Бартенева». 1860

Ценный источник. Сам Пушкин использовал

После вступления на престол Павла I новый генерал-прокурор и вовсе приказал убрать «этот похабный барельеф». Державин кратко прокомментировал это следующим образом: Истина покинула Сенат.

Где бы Державин ни служил — в Сенате ли или, современным языком, в Министерстве финансов, в Налоговом департаменте, — он везде приобретал репутацию правдоискателя и человека, который взяток не берет. Везде, где он работал, старался навести порядок.

При этом продолжал сочинять стихи и время от времени умудрялся их публиковать. Начальство, конечно, не одобряло его увлечения «романтическими упражнениями», как тогда называли поэзию. Считалось, что «пииты» не способны толково вести дела.

Последнее далеко не всегда соответствует действительности. Вспомним, что в XIX веке многие творцы были очень неплохи в чиновничьей службе. Вспомним блестящего дипломата Александра Грибоедова. Или Федора Тютчева, тоже достигшего немалых высот в МИДе. А как забыть про двух пишущих вице-губернаторов? Про Ивана Лажечникова и Михаила Салтыкова-Щедрина, занимавших эти должности в Твери и Рязани? Боевые офицеры Лев Толстой, Михаил Лермонтов, Денис Давыдов, да и Афанасий Фет тоже в ряду служилых людей.

Список можно было бы продолжить. В XIX веке писательство редко было самостоятельной профессией. В основном литераторы стремились совмещать музу со службой.

Сам феномен прослойки профессиональных писателей — это, скорее, явление XX века, а еще более — советской эпохи. Советский Союз позволял писателям и поэтам быть очень обеспеченными и прекрасно существовать, занимаясь только литературой. Все тому способствовало: высокие гонорары, баснословные тиражи, всеобщая грамотность и огромное количество людей с высшим образованием, основных потребителей худлитерата.

Тут важно, на мой взгляд, понимание государством значимости функции поэта, писателя, драматурга, сценариста, вообще литератора. Он же, каков бы он ни был, непосредственно влияет на идеологию, формирует мировоззрение масс и, как ни крути, заслуживает господдержки. Такая политика советских властей позволяла большой прослойке профессиональных поэтов и писателей совсем неплохо жить в Советском Союзе.

А вот в Российской империи такого не было. В Империи писателей официально не поддерживали и надо было пробиваться самому. Хотя были и исключения…

Богоподобная одобрила

Слава поэта придет к Державину после одного стихотворения. Его мы даже изучали в рамках школьной программы. Написано было в 1782 году в принятом тогда жанре оды, причем обращенной не к кому-нибудь, а непосредственно к Императрице Всероссийской Екатерине II Великой. Обращение осуществлялось в форме несколько закамуфлированной и иносказательной, но все прекрасно понимали, о ком идет речь.

Называлась эта ода «Фелица».

Богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкия орды!.. Едина ты лишь не обидишь, Не оскорбляешь никого, Дурачества сквозь пальцы видишь, Лишь зла не терпишь одного.

Далее следовало много приятных и возвышенных слов в адрес императрицы (царевны), немного юмора, немного сатиры на ее окружение, несколько капель — что по тем временам было очень рискованно — наказов и назиданий о том, как «богоподобной» Фелице управлять «киргизскими ордами». По современным меркам все это считалось бы откровенной лестью.

Когда я учился на пятом курсе МГИМО и был на практике в советском посольстве в США, мой непосредственный начальник, весьма остроумный человек, говорил:

«Запомни, Володя, прямая грубая лесть всегда быстрее дойдет до черствого сердца начальника, чем любые тонкие изысканные заходы».

Державин поступил прямолинейно — в своей оде он откровенно льстил Екатерине, но все-таки изысканно и красиво. Говорят, что когда Екатерина читала ее, то чуть не прослезилась[43].

И. Б. Лампи Старший. Портрет Екатерины II. 1780-е

Она же — царевна Киргиз-Кайсацкия орды

Что тут можно сказать? Во-первых, тогда льстили все. Во-вторых, Екатерине было за что льстить. Ну а в-третьих, кто только не льстил императрице поэтически, но в истории осталась только ода «Фелица». Надо было уметь это делать талантливо!

Вскоре Державин получил от Екатерины в знак благодарности большой запечатанный пакет. В нем было пятьсот червонцев[44] — более чем космический авторский гонорар и золотая табакерка, украшенная бриллиантами, как памятный подарок и будущая семейная реликвия.

Табакерки тогда предназначались не для курительного, а для нюхательного табака. Сама Екатерина любила нюхнуть табачку, нюхала и чихала, так было в то время модно. Екатерина всегда брала зелье левой рукой, ибо правую императрица давала для поцелуя, а рука оной не должна пахнуть табаком. Табакерки же дарила в знак царственной благосклонности — это был ее фирменный стиль.

Царский подарок получил и Державин. Екатерина была девушкой с юмором, и на пакете значилось: «Мурзе Державину от киргизской княжны». Вот тут, в этот самый момент, он снова сделался мурзой, как и его легендарный предок.

После своей оды Державин был включен в члены созданной в 1783 году Российской Академии и удостоен аудиенции у императрицы. А через некоторое время был назначен губернатором современной Карелии, тогда этот край назывался Олонецким наместничеством[45]. Екатерина II назначила Державина олонецким наместником, поскольку знала, что он и профессионально подготовлен, и еще как хотел бы