Читать книгу - "Детство и юность Малявина - Иван Филиппович Москалёв"

вам смогу оказывать. Только поучиться бы мне еще в учебном заведении или у большого художника…

— Что ты говоришь, сынок, — возразила Домна Климовна, — больше тебе и учиться не надо: все и так вон как хвалят твои иконы! И деньги на этом деле зарабатываешь настоящие. Куда как хорошо!

— Что тут хорошего — всю жизнь писать иконы да иконы. Я хочу писать картины из народной жизни, как это делают настоящие художники. Знали бы вы, как мне учиться хочется! — закончил он, едва не плача.

* * *

Заказ полковника не давал Филиппу покоя: надо писать с натуры, а где найти коней, пригодных для картины?

Однажды Малявин шел в центр села. Навстречу ему с веселым звоном бубенцов вырвалась из-за угла почтовая тройка, развозившая ежедневную почту по селениям Логачевской волости. Он увидел стройных красивых коней и, восхищенный, долго смотрел им вслед.

«Вот она, натура для картины», — твердо решил Малявин.

На другой день с альбомом под мышкой он зашагал к почтовой конторе. Там он стал ожидать прибытия почты. И вот в конце села послышался знакомый звон бубенцов, показалась, все вырастая, тройка коней, за которыми холстом стелилась пыль вдоль длинной широкой улицы. Около здания почты ямщик, привстав, натянул вожжи. Кони остановились, и их обдало тучей налетевшей пыли. Скоро она рассеялась, и перед Малявиным предстала тройка.

Малявин, выбрав удобное место, принялся рисовать красавцев рысаков, запряженных в тарантас и цокавших от нетерпения копытами. Он торопился окончить работу за короткое время обмена почты и только успел выполнить задуманное, как молодой ямщик в щегольской фуражке стал укладывать в тарантас почтовый мешок.

Малявин только проверил набросок, кое-что поправил, а тройка уже мчалась в клубах пыли. От напряжения пот выступил на лице художника, и наступила та приятная усталость, когда легко и радостно на душе от выполненной в срок трудной работы.

Дома он несколько дней подряд писал картину «Почтовая тройка». Он вложил в нее все свое уменье. Ведь Филипп понимал: примет полковник картину — хорошо, а отвергнет — потянутся годы солдатчины. Он не раз ходил на почту, еще и еще сравнивал картину с натурой, исправлял ошибки.

Окончив, наконец, работу, Малявин стал нетерпеливо ждать, когда высохнут краски, а потом завернул картину в холстину и снова появился на пороге Бузулукского призывного пункта.

Когда Филипп взялся за ручку двери знакомого ему кабинета, он так волновался, что чувствовал, как стучало его сердце. Робко вошел он в кабинет. Полковник, увидев молодого монаха, ободрил его:

— Проходите, проходите, молодой человек! — Он оставил свое кресло и пошел навстречу Малявину, протягивая ему руку. — Прошу садиться к столу. В суматохе дел я, признаться, забыл о вашем обещании. Каковы успехи?

Пришедший в себя Малявин ответил почти спокойно:

— Успехи как будто неплохие, но вы сами судите об этом, господин полковник, — и он развернул полотно, а холстину скомкал и сунул в карман.

Полковник поправил очки, осмотрел работу и произнес взволнованно:

— Картина ваша — прелесть, просто изумительная вещь! Слов нет, как хороша! А кони, кони-то, какие! Ну, брат, угодил, порадовал старика. Я непременно сделаю для вас все возможное, молодой человек, — сказал полковник. — Вы, несомненно, обладаете большим дарованием, вам надо где-то поучиться, чтобы еще больше развить талант. Жаль, что я не имею связей в художественном мире, оказал бы вам помощь! В отношении же обещанного не беспокойтесь: пройдете формальный осмотр и будете свободны. Желаю вам всякого добра.

Полковник встал с кресла. Поднялся и Малявин. Не чувствуя под собой ног, он вышел из кабинета.

«Свобода от солдатчины! Вот как помогло искусство», — подумал Филипп.

* * *

Полковник сдержал свое слово. Малявин был освобожден от военной службы по какой-то несуществующей у него болезни.

Радостный, вернулся он из Бузулука домой. Но мысли о предстоящей поездке на Афон гасили радость. «Неужели я останусь на всю жизнь иконописцем? Неужели вся моя жизнь пройдет в монастыре среди кляуз и вражды, в обществе монахов-богомазов, у которых давно уже нечему учиться. А там еще нудный старец Илларион, за которым надо ухаживать, как за ребенком. Лишь отец Гавриил вспоминался тепло.

Но выхода не было, и Филипп опять засобирался в далекую дорогу. Он старался скрыть свои чувства, чтобы ничем не омрачать родителей. Напротив, он успокаивал их, говоря:

— Мне обещали ежегодный отпуск и жалованье. Мы ненадолго расстаемся, я буду посылать вам деньги.

— А нельзя ли, сынок, остаться дома насовсем? — робко спрашивала Домна Климовна. — Иконы писать умеешь, чего же еще? Вот ты за какой-то месяц денег столько заработал, сколько отец и за год не добудет. Живи снами.

— Хватит тебе, мать, — сказал Андрей Иванович. — Ему видней, что делать. Радуйся, что не забывает нас. А мы, Филипп, кроме хорошего, ничего тебе не желаем.

Настал день, когда родители опять проводили своего сына в далекую незнакомую страну.

Старец Илларион необыкновенно обрадовался возвращению Филиппа, так как в его отсутствие был вынужден сам делать черную работу.

Он сразу заговорил о своих немощах и заставлял Малявина делать всякую черную работу. И показалось юноше, что он никуда и не уезжал.

* * *

Лишь в келье своего наставника и друга Филипп чувствовал себя легко и свободно. Отец Гавриил усадил его за стол и поставил штоф вина.

— Выпью на радости при встрече, — сказал он, наполняя граненый стаканчик. — Знаю, ты не пьешь это зелье, сын мой, и благоразумно поступаешь. — Он выпил, крякнул и провел ладонью по усам и бороде. — Рассказывай, Филипп, как живут в России землепашцы.

Малявин начал рассказывать о жизни своего села. Старик внимательно слушал, а потом стал рассказывать о себе.

— А ведь и я, Филипп, сын крестьянский… Лишился я родителей в отроческие годы. Голод и холод испытал. Всякое было. Попал в монастырь. По душе пришлось иконописное дело, хотя жизнь монастырская до сего дня не по мне: на родину тянет, в Рязанскую губернию. Но куда ехать: ни родных, ни знакомых не осталось… Главное же — потерял я веру в свой талант. Думал, есть он у меня… Но, боже мой, увидел я, Филипп, твою работу и что со мною сделалось —