Читать книгу - "Детство и юность Малявина - Иван Филиппович Москалёв"

Филипп оказался в плотном кольце родственников и знакомых. Каждый хотел пробраться вперед, чтобы хоть одним глазом увидеть редкую на селе встречу.

Окруженный родными, Филипп вошел в избу. Он увидел на столе большую миску, разбросанные второпях деревянные ложки и куски ржаного хлеба. Он остро ощутил запах домашнего супа. Вспомнилось, как шесть лет назад он уезжал от этого стола и мать, рыдая, провожала его. Теперь же в ветхом домишке царила радость.

— Что ж, мать, — сказал Андрей Иванович, — сына-то накормить надо с дороги.

Домна Климовна усадила своего Филиппа на прежнее место за стол. Скоро изба заполнилась до отказа все прибывающими родственниками.

Но гостям не пришлось долго засиживаться в доме Малявиных: много было работы в поле и на гумнах.

После короткого отдыха Филипп вместе с родителями отправился на гумно, где лежали разложенные еще до обеда снопы. Всюду на гумнах было шумно: стучали цепы, скрипели рыдваны, нагруженные снопами ржи, слышались голоса мужиков и баб. Стояла хорошая погода, и все торопились быстрее закончить уборку.

— А мало у тебя, батя, хлеба на гумне, не хватит на год прокормиться, — сказал Филипп.

— Что же поделаешь, сынок, нам не первый год нужду терпеть, — ответил Андрей Иванович, потом взял свой цеп и сказал: — Ну, мать, пора начинать молотьбу.

— А для меня у вас цеп найдется? — спросил Филипп.

— Найдется, как не быть, — сказала Домна. Климовна, вытаскивая из-под кучи соломы запасной цеп и подавая его сыну. — Небось, отвык от крестьянской работы, вон руки какие белые да нежные стали.

— Это верно, мама, но помахать цепом очень хочется, — отозвался Филипп.

— Начнем, коли так, — крякнул Андрей Иванович и первый стал обмолачивать снопы ржи.

Стараясь не отстать от родителей, ловко бил цепом и Филипп. На гумне стало веселей. Молотьба пошла дружнее. В течение трех дней с утра до вечера стучали цепы на гумне Малявиных.

Весть о возвращении с Афона Филиппа Малявина облетела не только село Казанку, но и соседние селения.

— Ну вот и слава богу, что вернулся иконописец, — говорили между собой старухи. — У меня вот, кума, давно висит матушкина икона, но сыро в избе-то, облупилась пресвятая богородица, прости меня, господи, все равно, что курица. Святого лика почти не видно, хоть плачь, а помолодить ее, богородицу-то, и некому.

— Да, кума, что верно, то верно. В нашем крае иконописца днем с огнем не сыскать, просто беда, да и только. Теперь же свой человек рядом, уж так-то хорошо…

И потянулись в дом Малявиных старушки. Одни просили написать новую икону, другие приносили много всяких старых икон, на которых иногда трудно даже определить, где голова, а где руки. Запас красок и кистей радовал Филиппа.

Старушки с особенным усердием расхваливали старые иконы.

— Вот, Филюшка, эта икона была, как живая. Что сейчас на ней — и не узнать, а ведь это Успенская божья матерь. Обнови ее, Филюшка, потрудись для меня, старухи.

Филипп выслушивал каждую старуху, осматривал иконы и назначал небольшую плату за работу. Он радовался большому потоку заказчиков. Ему хотелось помочь родителям, бедность которых его больше всего угнетала.

Он с нетерпением ждал свободного дня, чтобы сходить к Ване Панину, но тот, узнав о приезде друга, сам прибежал навестить Филиппа. Они обнялись и расцеловались. Ваня, теперь уже рослый коренастый парень, так и остался неграмотным. Кроме своего села и крестьянских работ, он ничего не видал и не знал. Ваня с жадностью расспрашивал Филиппа о далеких странах, а тот, ответив на вопросы, с интересом слушал рассказы друга о крестьянской жизни.

Потом спросил:

— А как живет Саша, дочь священника Стратонова?

— В город уехала. Там в гимназии училась, сейчас и не знаю, где она. А Савелий, что тебя грамоте учил, в прошлом году помер. — Друзья помолчали.

Ваня радовался, слыша, как старушки наперебой хвалили Филиппа.

— Уж до чего хорошо ты, Филюшка, святых изображаешь: лики-то у них ясные, глаза-то у них живые, глубокие, так и смотрят на меня, грешную, так и смотрят…

— А моя богородица теперь, что невеста, вся в сиянии, лучезарная. И Николай-угодник чистенький стал, как из баньки вышел, волосы и борода прямо из серебра. Дай тебе бог здоровья, Филюшка, на радость людям.

Через неделю после приезда на родину Малявин поехал в уездный город Бузулук.

У секретаря военного призывного пункта Малявин прошел положенную регистрацию и получил разрешение пройти к воинскому начальнику. Филипп постучал в дверь кабинета и, услышав «Войдите!», шагнул в просторное светлое помещение. За столом сидел и рылся в бумагах седой как лунь полковник с окладистой бородой. Он медленно поднял голову и с недоумением смотрел на вошедшего к нему молодого монаха.

— Что вам, брат, угодно от меня?

— Я прибыл по вашему вызову с Афона, — ответил Малявин.

— Уроженцем какого села вы являетесь?

— Я родился в селе Казанке.

— Прошли регистрацию?

— Да. У меня, господин полковник, есть к вам пакет его преосвященства игумена Михаила. Вот, пожалуйста.

Полковник внимательно оглядел пакет со всех сторон и тут же вскрыл его. Ознакомившись с содержанием пакета, он перевел взгляд на стоявшего перед ним Малявина.

— Так вы, оказывается, художник! Вот оно что. Я, конечно, постараюсь учесть ваше положение, но при условии, если вы напишете для меня картину, на которой была бы изображена красивая лошадь. Признаюсь, красивые лошади — страсть моя.

— Я готов выполнить ваше желание, — сказал Малявин.

— Вот и отлично. С нетерпением буду ждать выполнения заказа.

Обрадованный Малявин тепло простился с полковником и вышел из кабинета.

Родители Филиппа боялись, что призовут их сына на военную службу.

— Уж лучше ему в монастыре жить, чем тянуть солдатчину, — говорила Домна Климовна.

Отец спросил:

— Ты, Филипп, в монастыре этом афонском уж не навсегда ли хочешь остаться?

— Так я, батя, не молиться ездил в монастырь, а учиться в художественной мастерской. А как стану самостоятельным художником, тогда буду жить свободно и помощь